Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Вместе

История, рассказанная фронтовиком Юрием Никулиным.




Однажды ночью на железной дороге нос к носу столкнулись две разведгруппы, наша и немецкая. Ну бойцы все опытные, не в первой, ну и метнулись в сторону. Попадали. Мы с одной стороны насыпи, немцы с другой.
Лежим, притаились, думаем "что дальше?".

И тут слышим с немецкой стороны в нашу встревоженно доносится приглушенный крик:
- Ганс! Ганс!

Мы переглянулись и вдруг видим, что среди нас, забившись, сидит испуганный толстяк немец. Он, когда мы столкнулись, так растерялся, что начал метаться из стороны в сторону, а потом с перепугу бросился к нам. Смотрит на нас, от страха дрожит. А мы и сами не знаем, что с ним делать.

С той стороны крики все тревожнее.
- Ганс! Ганс!

Ну наш командир решил перекинуть немца на их сторону. Взяли мы бедолагу за руки за ноги, раскачали его и кинули к своим. А тот так перепугался, что пока летел громко бзданул от страха.

Полная тишина и тут мы не выдержали. Обе стороны разразились нервным смехом. Когда успокоились, посмотрели друг на друга через дорогу и молча разошлись каждый своим путем — никто не стал стрелять. И так все понятно всем...

Вместе

Зиновий Гердт


Не могу забыть день, когда меня ранило. Стоял солнечный февраль 1943-го, белоснежные поля под Белгородом…

И я вижу, как из жерла пушки танка вырывается огонь. Ранило меня осколком снаряда, во время атаки. Я даже сначала не понял, в чем дело, было ощущение, что кто-то оглоблей ударил по ноге. Ощущение боли, неимоверного страдания физического пришло не сразу, а первым чувством было отчаянье. Я упал. И вижу, как моя левая нога сама собой ходит, как хвост дракона какого-то. И тут я понял, что ее у меня нету. И в это мгновение я увидел себя на костылях, на Страстной площади, у Страстного монастыря, входящего через переднюю площадку в трамвай. Пустоватый дневной трамвай, и две старушки смотрят на меня и говорят: «Какой молодой!» И мне было жалко себя, и гордость была, что я вхожу с передней площадки.

Не могу не вспомнить о человеке, которому я обязан тем, что не остался вовсе без ноги. Однажды в госпитале появилось совершенно волшебное существо — высокая стройная женщина, совершенно седая, с васильковыми глазами. Я сразу влюбился в нее. Она тоже отнеслась ко мне с симпатией. И сделала мне шесть операций. Моего хирурга звали Ксения Максимильяновна Винцентини, у нее была маленькая дочь Наташа. Однажды Ксения пришла ко мне в палату поздно вечером и на ухо поведала страшную, жгучую тайну: она была женой зэка — крупного ученого, которого ныне знает весь мир, Сергея Павловича Королева. До сих пор нет у меня ближе людей, чем Ксения и ее дочь. Наташа выросла, ныне она хирург-кардиолог, доктор наук».

©️ Зиновий Гердт
Sent from my Galaxy
Вместе

Прекрасный - Иван Давыдов

Маленький подмосковный городок, автобус. Беру у водителя билет, подхожу к турникету. Передо мной – старушка с проездным. Ее турникет не пускает. Меня тоже. Сломался.
- На следующей выйдете и через заднюю дверь зайдете! – говорит водитель.
- А мне как раз на следующей! – радостно рапортует старушка.
Везет, мне-то дальше. Выхожу, вхожу снова, через заднюю.
- Видишь, он вышел, а потом опять вошел. А почему? Потому что долбоеб.
Оглядываюсь. Мужичок, пьяненький, замурзанный, ведет беседу с ухоженным мальчиком лет шести. Час дня, понедельник, а впрочем – каникулы, Пасха, как не выпить. Я бы и сам…
- Ты у меня такой не будешь! Ты будешь учиться. Ты все время будешь учиться. Лично буду следить. Да, тяжело. Да неприятно. Да, блядь. Но вот только попробуй у меня…
На левое плечо мне садится мелкий бес, который что-то помнит про боксерскую секцию. На правое – ангел с красным дипломом МГУ. Тоже мелкий. «Давай, огорчи этого скота!» - нашептывают хором.
А он все вещает, ему нужна аудитория, нужно, чтобы старушки в автобусе видели, какой он хороший отец. Ну, да с кем не бывает. Мужичок – метр шестьдесят. Курточка грязная. Обижать? На глазах у сына? Нет, незачем. Да и характеристику он мне дал в целом верную, и учиться действительно полезно. Просто вслушиваюсь, повернувшись к окну.
- Нет, к матери не повезу тебя сегодня. У меня переночуешь.
А, вот в чем тайна ухоженности мальчика.
- Хоть посмотришь, как отец живет. Нештяков всяких наберем и ко мне, да?
- И колы?
- Колы нет. Ты знаешь, как я к коле отношусь. Это говно американское. Нормальной русской газировки купим. Какой хочешь. Я хочу, чтобы ты у меня сильный был. Хочешь, форму хоккейную куплю тебе? Только чтобы в секцию ходил! Она знаешь, какая дорогая? На девятое мая подарю. Что у нас девятого мая?
- День Победы!
- Победы чего?
- Чего чего?
- День победы чего, я спрашиваю. Кто кого победил?
- Врагов.
- Это день Победы Советского Союза во Второй Великой Отечественной войне! Запомни! Чтоб от зубов отскакивало, запомни! Это самое важное в жизни! В следующий раз не ответишь – могу и по щам съездить. Ты знаешь, я могу.
Я словно бы чую этот теплый перегар. Это желание нравиться случайным попутчикам. Упоение собственной мудростью.
Люди входят, разлучают нас, продолжение беседы слышу, пробиваясь к выходу.
- Па, а Земля как в космосе летает?
- Земля не летает! Земля находится в состоянии невесомости! Запомни.
Ну да, запомни это. Чтоб от зубов. Это самое важное. Может и по щам. Запомни, парень, эта мелкая мразь может и по щам. Пока сдачи давать не научишься – может.
То есть все-таки я разозлился, а это нехорошо. Мне ведь в церковь. Шестнадцатого века церковь, единственная настоящая здесь достопримечательность. На отшибе и не в фаворе. Грозный царь Иван Васильевич, когда шел походом на Новгород, перебил здесь половину жителей. Просто так, чтобы помнили о визите государевом. Уцелевшие скинулись, поставили церковь.
А Бог есть память. Я долго думал, что любовь, но нет. Похоже, все-таки нет.
Вместе

Записки А. Вертинского

Однажды ко мне в купе (вагоны были уже забиты до отказа) положили раненого полковника. Старший военный врач, командовавший погрузкой, сказал мне:
— Возьмите его. Я не хочу, чтобы он умер у меня на пункте. А вам все равно. Дальше Пскова он не дотянет. Сбросьте его по дороге.
— А что у него?
— Пуля около сердца. Не смогли вынуть— инструментов нет. Ясно? Он так или иначе умрет. Возьмите. А там — сбросите...
Не понравилось мне все это: как так — сбросить? Почему умрет? Как же так? Это же человеческая жизнь. И вот, едва поезд тронулся, я положил полковника на перевязочный стол. Наш единственный поездной врач Зайдис покрутил головой: ранение было замысловатое. Пуля, по-видимому, была на излете, вошла в верхнюю часть живота и, проделав ход к сердцу и не дойдя до него, остановилась. Входное отверстие— не больше замочной скважины, крови почти нет. Зайдис пощупал пульс, послушал дыхание, смазал запекшуюся ранку йодом и, еще раз покачав головой, велел наложить бинты.
— Как это? — вскинулся я.
— А так. Вынуть пулю мы не сумеем. Операции в поезде запрещены. И потом — я не хирург. Спасти полковника можно только в госпитале. Но до ближайшего мы доедем только завтра к вечеру. А до завтра он не доживет.
Зайдис вымыл руки и ушел из купе. А я смотрел на полковника и мучительно думал: что делать? И тут я вспомнил, что однажды меня посылали в Москву за инструментами. В магазине хирургических инструментов «Швабе» я взял все, что мне поручили купить, и вдобавок приобрел длинные тонкие щипцы, корнцанги. В списке их не было, но они мне понравились своим «декадентским» видом. Они были не только длинными, но и кривыми и заканчивались двумя поперечными иголочками.
Помню, когда я выложил купленный инструмент перед начальником поезда Никитой Толстым, увидев корнцанги, он спросил:
— А это зачем? Вот запишу на твой личный счет — будешь платить. Чтобы не своевольничал.
И вот теперь я вспомнил об этих «декадентских» щипцах. Была не была! Разбудив санитара Гасова (он до войны был мороженщиком), велел ему зажечь автоклав. Нашел корнцанги, прокипятил, положил в спирт, вернулся в купе. Гасов помогал мне. Было часа три ночи. Полковник был без сознания. Я разрезал повязку и стал осторожно вводить щипцы в ранку. Через какое-то время почувствовал, что концы щипцов наткнулись на какое-то препятствие. Пуля? Вагон трясло, меня шатало, но я уже научился работать одними кистями рук, ни на что не опираясь. Сердце колотилось, как бешеное. Захватив «препятствие», я стал медленно вытягивать щипцы из тела полковника. Наконец вынул: пуля! Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся. За моей спиной стоял Зайдис. Он был белый, как мел:
— За такие штучки отдают под военно-полевой суд,— сказал он дрожащим голосом.
Промыв рану, заложив в нее марлевую «турунду» и перебинтовав, я впрыснул полковнику камфару. К утру он пришел в себя. В Пскове мы его не сдали. Довезли до Москвы. Я был счастлив, как никогда в жизни! В поезде была книга, в которую записывалась каждая перевязка. Я работал только на тяжелых. Легкие делали сестры. Когда я закончил свою службу на поезде, на моем счету было тридцать пять тысяч перевязок!
— Кто этот Брат Пьеро? — спросил Господь Бог, когда ему докладывали о делах человеческих.
— Да так... актер какой-то,— ответил дежурный ангел.— Бывший кокаинист.
Господь задумался.
— А настоящая как фамилия?
— Верти́нскАй.
— Ну, раз он актер и тридцать пять тысяч перевязок сделал, помножьте все это на миллион и верните ему в аплодисментах.
С тех пор мне стали много аплодировать. И с тех пор я все боюсь, что уже исчерпал эти запасы аплодисментов или что они уже на исходе.
Шутки шутками, но работал я в самом деле, как зверь...
©️ Александр Вертинский
Вместе

(no subject)

При всей своей старости, к своему стыду, признаюсь, что совсем недавно узнал про это позорное пятно в истории России...


Автор: Глинка Елена
Название: Трюм, или Большой «колымский трамвай»
Жанр: Документальная литература
Издательский дом: Нева (журн.) 1989.№ 10;Радуга (журн.). - Таллин, 1990. № 2

Аннотация:
В истории Отечества есть страницы, перелистывать которые больно и омерзительно. Но на пороге идеологической эпидемии, когда то здесь, то там раздаются голоса, оправдывающие сталинские репрессии исторической целесообразностью, нам всем, похоже, нужна прививка от тоталитаризма с его беспощадностью к отдельной человеческой судьбе. Под каток репрессий в свое время попала и новороссиянка Елена Глинка.

«Колымский трамвай» — явление, нередко возникавшее в сталинские времена и всегда происходившее под государственным флагом, при потворстве конвоя и властей.
Этот документальный рассказ я отдаю всем приверженцам Сталина, которые и по сей день не желают верить, что беззакония и садистские расправы их кумир насаждал сознательно. Пусть они хоть на миг представят своих жен, дочерей и сестер среди той штрафбригады, ведь это только случайно выпало, что там были не они, а мы...
Насиловали под команду трамвайного «вагоновожатого», который время от времени взмахивал руками и выкрикивал: «По коням!..» По команде «Кончай базар!» — отваливались, нехотя уступая место следующему, стоящему в полной половой готовности.
Мертвых женщин оттаскивали за ноги к двери и складывали штабелем у порога; остальных приводили в чувство — отливали водой, — и очередь выстраивалась опять.
Но это был еще не самый большой трамвай, а средний, «трамвай средней тяжести», так сказать.
Насколько я знаю, за массовые изнасилования никто никогда не наказывался — ни сами насильники, ни те, кто способствовал этому изуверству. В мае 1951 года на океанском теплоходе «Минск» (то был знаменитый, прогремевший на всю Колыму «Большой трамвай») трупы женщин сбрасывали за борт. Охрана даже не переписывала мертвых по фамилиям, но по прибытию в бухту Нагаево конвоиры скрупулезно и неоднократно пересчитывали оставшихся в живых, и этап, как ни в чем не бывало, погнали дальше, в Магадан, объявив, что «при попытке к бегству конвой открывает огонь без предупреждения». Охрана несла строжайшую ответственность за заключенных, и, конечно, случись хоть один побег — ответили бы головой. Не знаю, как при такой строгости им удавалось «списывать» мертвых, но в полной своей безнаказанности они были уверены. Ведь они все знали наперед, знали, что придется отчитываться за недостающих,— и при этом спокойно продавали женщин за стакан спирта.
Глинка Елена Семеновна
_______________
Наш проект ни от кого не зависит кроме вас, читающих и неравнодушных. Мы делаем его только с вашей помощью. Даже самое маленькое пожертвование поможет нам работать и дальше, любой перепост поможет рассказать о нашей истории остальным:

СТРАШНО ЧИТАТЬ... Еще страшнее читать лозунги итпа "МОЖЕМ ПОВТОРИТЬ!"

Что эти пацаны хотят повторить?

Вместе

Слышь, Мироныч, соври-ка че-нибудь!

« В далеком 86-м работал я учеником слесаря на одном заводе. Стоял он на окраине города, и возили нас туда на служебных автобусах. И был в этом цеху один дядька, Мироныч, лет 50, казался он мне тогда древним стариком. У дядьки была замечательная особенность - он умел врать. И врал виртуозно. Он был просто гений вранья. Именно не обманывал, а врал. Бескорыстно. Своего рода баечник. Все его прекрасно знали, и любили именно за это...
Так вот, приехал наш автобус, выгрузились мы возле проходной,
стоим-курим-травим. И тут мимо бежит Мироныч. Один мужик ему со смехом:
- Слышь, Мироныч, соври-ка че-нибудь!
- Отвали! Некогда мне. Там Куликовский пруд спустили, рыбы полно. Надо быстрей отпроситься у мастера, и мешок еще найти. А то ребятня все растащит!
И скрывается на проходной. Мужики охреневшими глазами посмотрели друг на друга, и не сговариваясь ломанулись в сторону Куликовки, забив на мастеров, план и прочие прелести. Рыба! На халяву!
Я, как сопливый, остался в цеху их прикрывать. Через час вернулись злые как черти мужики. А Мироныч, бегая от них по цеху, орал:
- Че вы, мля! Сами же просили соврать!
Врунов я с тех пор повидал много. Сам грешен. Но чтобы вот так, на лету, не задерживаясь ни на долю секунды, наколоть 2 десятка прожженых мужиков по их же собственной просьбе! Это высший пилотаж!»
Вместе

Людмила Гурченко, "Люся, стоп!"



Еду в поезде на гастроли. Утром весь вагон выстраивается в туалет. Ну и я тоже. Что я — не человек. Народу много. Подожду. Но уже ясно, что весь вагон в курсе, что я здесь. А мой противный глаз сразу замечает человека, который тут же напрягся, подобрал живот и широко улыбнулся. Он-то уж точно меня не отпустит без… — еще не знаю чего — автографа или, не дай бог, фотографии дуэтом на фоне туалета. Ну, пора вылезать из купе на свет Божий. «Мой человек» стоит, ждет. Деваться некуда. Иду.
— Товарищ Гурченко, я Вас жду.
— Я вижу.
— Значит, так. Докладываю. Я капитан дальнего плавания. У меня есть один грех. Могу запить. Когда по полгода в море… сами понимаете. Но команда меня уважает. Они ждут сколько надо, а потом ставят мне «Любовь и голуби» — помните, где Вы с Васей на юге? — И тихо зашептал: — Каюсь, у меня тоже такое было! Ужас! — И опять громко: — Товарищ Гурченко, Людочка, дорогая! Все, что хотите, — шампанское, коньяк, цветы, шоколад! Умоляю, — как Вы там говорите? Людк, а Людк… Скажите!
— Так Вы наизусть уже все знаете.
— Ну что Вы, Людочка, то кино, а тут — Вы! Живая! Бог ты мой, вот же удача! Всё! Все, что хотите! Ну что Вам стоит? Ну, Людочка! Сделайте моряку-командиру, который годами не видит родных берегов, сделайте ему минуту счастья! Он этой минуты никогда не забудет!
Вот она, моя любимая профессия. Восемь утра. Лицо утреннее, несчастное. И вот сейчас я должна забыть, что я просто слабый человек, что я тоже хочу в туалет. Будь любезна в одночасье, в одноминутье сумей себя встряхнуть, «перевоплотиться» и сыграть ярко и весело, громко и артистично. Та-ак… копятся слезы обиды на судьбу, на серость за окном. А желтый шарик желчи подпрыгнет к горлу и откатится, подпрыгнет и откатится. Слава богу, не взорвался. Не надо. Уйдут силы, энергия. Они нужны для вечернего концерта. Краем глаза замечаю, как из всех купе за нами следят пассажиры. И в восемь утра, около туалета я, в полный голос и в удовольствие, кричу:
«Девочки! Уберите свою мать! Ах ты, зараза… Людк! А Людк! Де-ре-вня!!!»
Аплодисменты. Повлажневшие и удовлетворенные глаза капитана.
Вечером в концерте чувствую какую-то особую, небудничную атмосферу в зале. Ну, это как в советские времена, когда идет заседание, но все знают, что скоро вынесут знамена, заиграет горн, потом марш… И что? В первом ряду я вижу капитана в парадном, со множеством медалей и значков. Рядом с ним очень хорошенькая пухленькая женщина, видно жена.
Рассказываю в концерте об утреннем эпизоде в поезде. Играю все в лицах. Зал очень хорошо реагирует. Представляю залу капитана. И началось! Капитан торжественно встал, поклонился залу, хлопнул в ладоши, и из двух противоположных выходов стройным шагом пошли матросы с ящиками коньяка, шампанского, цветами и коробками конфет.
Зал ахнул. Стою среди этого добра, кланяюсь, благодарю. А еще только треть концерта… А как перевести на серьез? А как двигаться среди ящиков? Нет, никаких пауз. Пусть все будет так. Перепрыгивала через ящики, под аплодисменты веселых зрителей. Успех был, чего уж… Но героем вечера стал капитан. У него тоже брали автографы. Вот тебе и «Людк!».
Вместе

(no subject)

— Как-то, — рассказывал Чарли Чаплин, — я ехал в нью-йоркском метро. Придя домой, обнаружил в кармане золотые часы. Ума не мог приложить, как они попали ко мне. Решил отнести их в полицию. На следующий день принесли письмо: «Дорогой мистер Чаплин! Пишет вам профессиональный карманник. Вчера в метро я украл у одного господина золотые часы, но, увидев вас, решил сделать подарок и опустил их в ваш карман».
Прошёл год. Полиция не нашла вора, не нашла и хозяина часов, и поэтому переслала часы обратно мне. В газетах писали об этом, и вот через некоторое время я получил второе письмо: «Дорогой мистер Чаплин! Год назад я ехал в метро, и у меня украли часы. Я прочёл в газетах, что какой-то карманник подарил их вам. Пусть мои часы останутся у вас, мистер Чаплин. А так как я не меньший почитатель вашего необыкновенного таланта, чем вор-карманник, то посылаю к часам и золотую цепочку».
Вместе

Вопрос для VALENTINA







Валентина, привет!  Помогите прояснить историю это памяятника...

В Москве 1975-91 гг с каждой новой машиной я бывал счастлив дважды - в день её приобретения и день её продажи.

В Альпах после 30 лет постоянного передвижения на машине я вновь обрёл счастье советского человека - ходить пешком.
Походы два-три раза в неделю в магазин за пивом обеспечивают меня дополнительными физическими тренировками.
Альпийский публичный транспорт приходит-и-уходит тютелька-в-тютельку - это заставляет меня усомниться в надобности покупать машину. Во-первых, кривые-узкие улочки альпийских городов/деревень ни в какое сравнение не идут с широкими дорогами ЮАР. Во-вторых, после 30 лет вождения машины по правилам левостороннего движения переход на правостороннее движения будет для меня не простым делом. И последнее, моя русско-африканская душа автоводителя будет испытывать мучение укротить себя и подчиниться ограничениям скорости.
Дочь уехала с семьёй в горы. Впервые за шесть месяцев мы остались предоставлены сами себе. Дочь привезла нам полную "потребительскую корзину" на неделю. Помимо того, она купила нам билет на поездку в Германию.
Путь в эту "Германию" занимал 15 минут ходьбы до ж/д + 20 минут поездки на поезде (здесь и далее только в масках).
"Германия" - это Waldshut-Tiengen is a city in southwestern Baden-Württemberg right at the Swiss border. There are furthermore complexities arising from cross-border traffic between this area and the Swiss cantons of Aargau, Schaffhausen and Zürich.
Продуктовые магазины находятся по обеим сторонам платформы.
Слева в 300 метрах находится улица типа московского Старого Арбата: без автобильного движения, с двух сторон заполненная магазинчиками по продаже "дурилок"
( выражение французской жены Олега Блинникова, босса организации Médecins sans frontières) и лавками "старьёвщиков" (выражение покойного покойного Бориса Савчука, научного директора Кремлёвской больницы)
Единственного сооружение, на котором остановился мой глаз было вот это - см. фото 1 и 2.
Буду благодарен тому, кто подскажет мне название этого статуя...
На обратном пути в электричке мы встретили швейцарскую тётю с рюкзаком и двумя внушительными хозяйскими сумками - цены на продукты в Германии значительно ниже цен в Швейцарии... Нахлынули воспоминания наших тёток с продуктовыми сумками в электричках из Москвы..