Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Вместе

Германия... я в депрессии... решил завести кошку...


Социаламт...
На пятый год жизни в Германии я погрузился в страшную депрессию. У меня не было никакого круга общения, я висел между двумя точками сна, как мертвая муха на паутинке. Я перестал мыть посуду и складировал ее на кухне, пока не осталась одна тарелка. На столе у меня стоял пакет с сахаром для кофе, и сахар уходил быстрее песка в песочных часах. Тогда я решил завести кошку.
Помню, в Молдавии кошки и собаки водились просто под окном. Высунулся, схватил и готово.
Но в Дортмунде не было никаких бродячих животных. Я не знал, где взять кошку. Так что я дал объявление в газету.
"Возьму к себе жить котенка. Лучше женского пола. Обращаться по номеру такому-то."
На следующий день мой телефон впервые за год зазвонил.
- Добрый день, герр Никитин. Меня зовут Марта Херцфельд. Я по поводу объявления.
- Да?
- Зачем вам котенок?
- Что вы имеете в виду?
- Я звоню из общества защиты животных. Хочу выяснить, что вы собираетесь делать с котенком.
- Ничего. Я буду его кормить.
- Тестировать новые кошачьи корма?
- Да нет, ничего подобного! Я частное лицо.
- Все так говорят. Кстати, почему котенок?
- Чтобы наблюдать, как он растет, играть с ним...
- Но почему именно женского пола? - с нажимом спросила Марта Херцфельд.
- Я больше люблю кошек.
- В каком смысле "любите"?
- У меня всегда были кошки. Раньше.
- И что с ними происходило?
- Да ничего, старели и умирали.
- Гм... И что вы делали, когда они умирали?
- Заводил новых. Я жил в Молдавии, у нас была куча кошек.
- Вы больше не в Молдавии, герр Никитин. Вы это понимаете?
- Конечно, понимаю.
Марта Херцфельд произвела какой-то странный звук, типа "хм-хм-хм-хм-хм".
- Я все еще не уверена. Вы точно обещаете, что не будете ставить над котенком никаких экспериментов?
- Мамой клянусь.
- Ну хорошо. Я дам вам телефон одной пожилой фрау, которая держит кошек.
- Спасибо.
- Она на вас посмотрит.
- Посмотрит?
- Да. Нужно разобраться, как вы находите общий язык с животными. А потом я сама приду к вам домой.
- Зачем?
- Выясню, какие у вас условия жизни.
Тут я вспомнил про посуду на кухне. Про единственную тарелку. Про пакет сахара. Про запах одинокого человека.
- Знаете, не стоит ко мне приходить.
- Ах, да? Это почему еще?
- Я передумал заводить котенка.
- Вот и хорошо, - бросила Марта Херцфельд. - Меньше народу, больше кислороду.
Она, конечно, не это сказала, но смысл был примерно такой же, и прозвучала фраза так же нелепо.
Я проспал еще несколько дней, как вдруг меня вызвал на аудиенцию работник социальной службы. У него была длинная фамилия, похожая на название йогурта, типа Вим-Биль-Данн. Я пришел в назначенное время в социаламт и отыскал нужный кабинет.
- Так-так, - пробормотал Вим-Биль-Данн, мрачно оглядывая меня. - Герр Никитин. Вы уже нашли работу?
- Нет, пока не нашел.
- Вот как, вот как... Видите ли, до нас дошли сведения, что вы намеревались завести кота.
Кот по-немецки звучит как "катер". Да и интонация у Вим-Биль-Данна была такая, будто я втайне от государства решил приобрести катер и заняться контрабандой секс-рабынь с территории бывшего СССР через Северное море.
- Не кота. Кошку.
- Ну кошку так кошку. Вы завели ее?
- Нет, не завел.
- Вот и хорошо. Но мне придется это проверить.
- Зачем?
- Видите ли, герр Никитин, мы платим вам социальную помощь, чтобы вам самому хватало на пропитание. Если вы заводите кошку, значит у вас появился дополнительный источник дохода. У вас появился дополнительный источник дохода?
- Нет.
Вим-Биль-Данн испытующе посмотрел на меня из-под мохнатых бровей.
- А чем вы собирались кормить кошку?
- Собственной плотью, - ответил я.
- Ага, - сказал работник социальной службы, ничуть не удивившись, и сделал себе в бумагах какую-то пометку. - Очень хорошо. Вы пока свободны. Можете идти, герр Никитин. Фидерзейн.
Я пошел домой. По дороге у меня в голове крутилась грустная песенка:
Хотел я кошку завести,
Но нет в округе кошек.
Хотел я блошку завести,
Но нет бездомных блошек.
Что ж, стану сам я кошкою,
Обзаведуся блошкою...
/Евгений Никитин/
Вместе

Знаки в нашей жизни. ТИМОШКА. - Алена Богатая

Знаки в нашей жизни. ТИМОШКА.
Когда мне было пятнадцать лет, отец притащил домой дворового щенка. Это был потрясающе красивый щенок, хоть и не породистый, не титулованный. Он быстро всему учился и отличался примерным поведением. С родителями он легко нашёл контакт. Отец и мать души в нем не чаяли и меня, честно говоря, это иногда подбешивало.
Вообще странный был пёс. Никогда ничего не грыз дома, в туалет — строго на улицу. Все команды выполнял на раз, знал — на кого лаять, а перед кем повилять хвостом. И взгляд такой умный-умный, будто вот-вот заговорит. Но у меня почему то с ним сложились очень странные отношения. Он то ласковый ко мне, то скалится. Бывало даже мог облаять или цапнуть, притом без каких-либо причин, за что, естественно, получал.
Я много раз говорил отцу, чтобы он выгнал ненормального пса. Но тот сразу обрубал мои просьбы словами: «Тебя-то выгнать, лодыря, не можем, а ты хочешь такого умного пса бросить». Так и приходилось мне с ним уживаться.
Со временем я заметил интересную закономерность: пёс начинает странно себя со мной вести только в случаях каких-то моих провинностей. Стоило мне прийти домой «под мухой», как тот сразу начинал на меня лаять. И никак не мог угомониться, поэтому приходилось запирать его на балконе. Или если мне звонил один из моих друзей, что приторговывал запрещёнными курительными продуктами. Когда я пришел домой со своего «первого дела», пёс был как заведённый. Он бросался на меня, укусил за голень, лаял как ненормальный и мне пришлось его выгнать на улицу.
— Отец! Ты видел?! Ты видел, что твоя дурацкая псина творит?!
Но отец был спокоен и неприступен как камень.
— Он просто чует недоброе. Вот ты где был?
— С друзьями, — мямлил я. — Так вот о чем я и говорю: твои друзья тебя под откос поведут, и ты с ними погрязнешь в проблемах. Я видел эти лица — в них сплошная пустота! — твердил мне отец, выставив вперед указательный палец. Но я, естественно, не слушал: куда мне, я же взрослый, самостоятельный.
Шли годы. Я взрослел, пёс старел. Мои дела шли в гору и денег становилось всё больше, но съезжать от родителей я не хотел. Не то, чтобы я был криминальной личностью, но в наших делах было мало законного. Мы занимались «недвижимостью», как я это называл. Искали слабовольных людей и всякими разными методами выселяли их из их квадратных метров, а потом продавали квартиры.
Через какое-то время нам подвернулся один очень привлекательный заказ на трёхкомнатную квартиру в центре. Жили там какие-то алкаши и денег можно было срубить быстро и много. Я, как обычно, позавтракал, собрал все необходимые документы и уже было хотел выходить, как ко мне подбежал наш пёс и жалобно так заскулил. Ни разу его таким не видел. Он тянул зубами мои брюки, плащ, словно не пуская на улицу. Покусывал ботинки, преграждал мне путь.
Он уже был очень старым и жить ему оставалось очень мало. Это была очень странная и трогательная картина. Я долго не мог выйти из дома. Но в конце концов не выдержал и начал кричать на него. Тогда он посмотрел мне прямо в глаза. Я увидел эти маленькие стеклянные шарики и замер. Они были такими родными, такими мудрыми, словно кричали мне: «Стой!!!».
Но я, наконец, смог отпихнуть собаку от двери и вышел. Дело прошло успешно. Всё получилось даже слишком просто. Но когда я пришел домой, то встретил на пороге отца, у которого из глаз текли слёзы.
— Что случилось? — спросил я его. Отец вообще редко плакал, я даже не помню, чтобы это хоть раз было при мне, но сейчас он был сам не свой.
— Тимошка умер… — сказал он и заплакал навзрыд. Мне стало неловко, я не знал как себя вести. Отец обнял меня и продолжал плакать.
А через неделю случилось следующее. К нам в дверь позвонили. Это был наряд полиции. Меня повязали и отвезли в суд. Мои товарищи сдали меня с потрохами. Наша схема оказалась подставной. Меня решили сделать козлом отпущения.
А дальше была тюрьма. Там-то я и начал свою новую жизнь. Точнее закончил предыдущую. Мутные связи, тюремные разборки, наркотики — я падал всё ниже и ниже. Когда я вышел из тюрьмы, то уже не знал, что делать и как обозначить себя в обществе.
Прошло столько лет... И я ничего не смог придумать кроме как продолжить заниматься криминалом. В итоге тюрьма стала моим постоянным местом жительства, и через несколько лет после очередной отсидки я решил снова пойти на крупное дело, чтобы навсегда покончить со всем. Мне нужно было заработать много и быстро. Всё закончилось слишком легко: пять ножевых, одно из которых было в сердце…
Я умирал в грязной луже где-то за гаражами. Моя жизнь крутилась перед глазами, словно цветные стеклышки в калейдоскопе. Я закрыл глаза. Не помню, через какое время я открыл их снова и почувствовал, как меня гладит по голове что-то шершавое. Это оказался язык. Собачий язык. Язык моей новой мамы. В новой жизни я стал собакой ....
Это было прекрасно! Наконец всё закончилось; жизнь человека, который только и делал в жизни, что ошибался, отпустила меня, и я могу спокойно существовать, не зная душевных бед.
Но в один прекрасный день, кога я бегал под тёплым весенним солнцем, гоняя голубей, что постоянно приземлялись неподалёку от наших труб, ко мне подошел мужчина и взял на руки. От него очень здорово пахло табаком и сладким кофе. Я посмотрел в его глаза и что-то кольнуло меня в сердце. Они были очень знакомы мне, словно мы когда-то уже встречались.
— Тимошка, вот как я тебя назову! Пошли домой, нечего тебе слоняться по улице, а то ещё проблем не оберёшься.
/Александр Райн/
Вместе

ЛЮБОВЬ ДЛИНОЙ В ТАНЕЦ.






 
ЛЮБОВЬ ДЛИНОЙ В ТАНЕЦ.
Михаил Барышников хорошо запомнил свою маму, хотя она добровольно ушла из жизни в его 11 лет. Он помогал вытаскивать маму из петли. В этот день его детство окончилось – дальше была взрослая жизнь, в которой рассчитывать приходилось только на себя. Отец быстро женился снова, Миша ночевал по друзьям... Сам поступил в Ленинградское хореографическое училище, пока учился, перетанцевал все детские партии. С блеском окончил училище, поступил в Театр оперы и балета имени Кирова. Танцевал, как юный бог – но в солисты его не брали.
Мише бы подрасти на несколько сантиметров, вот был бы артист, – вздыхали его педагоги. И он подрос: то ли чудо, то ли специальные упражнения.
В 1970 году, на гастролях в Лондоне Барышников впервые увидел современный танец. Он понял, для чего родился, для чего учился, для чего получил от судьбы такой талант. Но в СССР он мог быть только артистом классического балета.
«Это было моей драмой, потому что это знакомство изменило меня самого». Через четыре года в составе труппы Большого театра Барышников был на гастролях в Канаде и там получил предложение войти в труппу «Американского театра балета». Он не колебался ни минуты. После спектакля вышел из театра, прошел толпу поклонников, наскоро раздавая автографы, и бросился бежать. В СССР он больше не вернулся. Он навсегда оставлял свой театр, друзей, женщину, с которой его связывали долгие и прочные отношения – и он ни разу об этом не пожалел.
Джуди Гарланд, мать Лайзы Минелли была алкоголичкой. Постоянные депрессии, нежелание жить, похмелье, передозировки наркотиками – другой Лайза свою маму и не видела. Джуди тоже выбрала самоубийство – жизнь была для нее слишком тяжелым, непосильным бременем.
Михаил Барышников и Лайза Минелли подошли друг к другу, как две детальки странного механизма. Детские травмы, общая неприкаянность, нежелание быть такими, как все...
Лайза работала в Нью-Йорке, но после каждого спектакля ехала в аэропорт и ночным рейсом мчалась в Вашингтон
«обнять своего мускулистого, безукоризненного в любви друга». Лайза говорила, что Барышников лучший любовник в ее жизни.
Они занимались любовью в самых неподходящих местах. Лайза приходила в восторг от Окуджавы и Высоцкого, часами слушала рассказы Барышникова о России, обожала компании его друзей и эти странные пьяные посиделки с разговорами до утра.
Но все это длилось недолго. Они были слишком похожи, слишком много огня и безрассудства на двоих! Каждому из них нужен был кто-то более разумный, более устойчивый.
Как-то ночью они шли по Нью-Йорку. Асфальт был мокрым после дождя, в нем отражались фары машин... Это был идеальный момент для объяснения в любви...И в этот идеальный момент Лайза сказала, что выходит замуж за скульптора Марка Геро...
Лайзе казалось, что Барышников не способен к семейной жизни. Мечты, разговоры, прогулки – этого ей было мало.
Позже Барышников нашел женщину, с которой смог быть счастлив. Он женился на Лизе Рейнхардт, бывшей балерине. У них трое детей. Лайза несколько раз выходила замуж. Но о Барышникове она всегда говорит восторженно:
«Милый, обаятельный гений, человек потрясающей красоты!»
***
"Барышников и Лайза Минелли, история любви | Журнал Домашний очаг" https://www-goodhouse-ru.cdn.ampproject.org/.../amp/...
Вместе

Рональд Рейган был первым разведенным президентом США

Рональд Рейган был первым разведенным президентом США. Его брак с актрисой Джейн Уайтман был расторгнут по инициативе жены. Видимо, характер у голливудской красавицы был непростой, потому что со своим вторым мужем она начала бракоразводный процесс через месяц после свадьбы. Отношения в третьем браке со вторым мужем тоже просуществовали недолго. А вот Рональд и Нэнси Рейган прожили вместе 52 года, и их семья всегда была примером гармоничных отношений.
В 1971 году Рейган, тогдашний губернатор Калифорнии, не смог присутствовать на свадьбе своего старшего сына Майкла, и передал ему письмо с пожеланиями:
"Дорогой Майк,
ты слышал множество шуток, которыми щедро делятся все «несчастливо женатые» и циники. Теперь, на случай, если никто об этом не говорил, вот тебе иная точка зрения: ты вступаешь в самые важные и значимые отношения, существующие в человеческой жизни. Они могут стать такими, какими ты сам захочешь.
Некоторые мужчины думают, что собственную мужественность можно доказать, только если воплощать в жизнь все эти истории, рассказываемые в раздевалках, самодовольно убежденные, что «то, о чем жена не узнает, не ранит ее». Правда в том, что где-то в глубине души, даже не находя следов помады на воротнике рубашки и не ловя мужа за неуверенными объяснениями о том, где он был до трех утра, жена всегда знает — и с этим знанием исчезает какая-то магия в отношениях. Куда больше мужчин, ворчащих о бессмысленности брака, сами виноваты в разрушении отношений, нежели их супруги. Есть старый закон физики о том, что получить в ответ можно ровно столько, сколько усилий ты прикладываешь. Мужчина, который вкладывает в брак вдвое меньше, чем должен, получает столько же.
Конечно, будут моменты, когда ты увидишь кого-то или вспомнишь старые времена, и тебе придется бороться с желанием доказать себе, что ты еще можешь быть на высоте. Но позволь мне рассказать тебе, как по-настоящему велик способ доказать собственные мужественность и обаяние, будучи с одной женщиной до конца своей жизни. Любой мужчина может быть идиотом и изменять — для этого мужественность не требуется. Но нужно куда больше, чтобы оставаться привлекательным и любимым для женщины, которая слышала твой храп, видела тебя небритым, ухаживала за тобой, когда ты болел и стирала твое грязное белье. Делать все это, при этом давая ей ощущать это теплое внутреннее сияние счастья — и ты будешь слышать поистине прекрасную музыку.
Если ты искренне любишь девушку, ты никогда не заставишь ее унижаться, приветствуя секретаршу или вашу общую знакомую, заставляя гадать, не она ли стала причиной твоих поздних возвращений домой. Равно как ты не захочешь, чтобы другая женщина, встречаясь с твоей женой, усмехалась в глубине души, глядя на нее — женщину, которую ты любишь, зная, что именно ее ты предал, пусть и ненадолго, ради другой.
Майк, ты знаешь лучше, чем многие, что такое несчастливый дом (Майкл - сын Джейн Уайтман), и что он может сделать с другими. Сейчас у тебя есть шанс сделать все правильно. Нет более великого счастья для мужчины, чем подходить к порогу своего дома в конце дня и знать, что кто-то с той стороны двери ждет звука твоих шагов.
С любовью,
Папа.
P. S. У тебя никогда не будет неприятностей, если ты будешь говорить «Я люблю тебя» хотя бы раз в день."
Вместе

WHO IS WHO

WHO IS WHO


12 January at 17:00
Эра двоечников настала. Эра, эпоха, чудовищное, могучее поколение двоечников и неучей. Нет, они и раньше были, но еще несколько лет назад они не так сильно бросались в глаза. Как-то стеснялись своей безграмотности, что ли. А сейчас они, такое ощущение, везде.
Они популярны. Безграмотные звезды. Косноязычные лидеры мнений. Не умеющие двух слов связать законодатели мод.
Все эти люди, которые никак не могут понять разницу между «тся» и «ться». Которые говорят «я думаю то, что». Говорят «координальный» вместе «кардинальный» — видимо, и Ришелье в их версии был «координалом». Которые заявляют, что «мне показалоСЯ», или «я разочаровалаСЯ». Никак не могут забыть кошмарное слово «вообщем». И другие, многие другие.
Они уже не стесняются ничего.
И ладно бы только блогеры были безграмотными. Блогеры вообще умудрились за краткое время своего существования сделать все возможные ошибки и покрыть себя любым известным позором, так что само слово «блогер» в нашем обществе носит пренебрежительно-несерьезный оттенок. На фоне понтов, самолюбования, воровства, накрутки подписчиков, откровенной грубости, глупости и хамства какая-то там безграмотность уже не выглядит как порок.
Но безграмотность проникла уже в святая святых – в СМИ. В место, которое держалось дольше всех. Где должна быть хоть какая-то редактура, хоть какой-то второй взгляд. Нет. Сами редакторы уже не знают, что к чему. И ладно бы модные журналы, нет – солидные политические издания на полном серьезе обсуждают вопросе о «приемнике Президента», хотя слово «приемник» — это, скорее, что-то из радионауки, в отличие от слова «преемник», которое и пишется, и читается по другому.
Всем наплевать на грамотность. Всем. Никакой вычитки, никакого свежего взгляда. Афиша с фильмом Нуртаса Адамбая заявляет о «фильме Нуртаса Адамбай» — хотя фамилия «Адамбай» прекрасно склоняется, прекрасно, так же, как и Хемингуэй. Но только в одном случае – если речь идет о персонаже мужского рода. Если бы это был фильм какой-нибудь Нургуль Адамбай – тогда склонять не следовало бы. Но не понимают разницы, не понимают.
Безграмотность везде и во всем. Неучи везде. Эти Неучи – лидеры мнений. Неучи – популярные блогеры. Неучи дают интервью и учат других жить. Люди, которые сами не удосужились научиться – учат других. Перевернутое время, ей-богу.
И вот я точно знаю, в чем причина. Все ведь просто — эти люди не читали в детстве, и не читают сейчас. И я точно знаю, что с этим делать. Точно знаю, как безграмотность лечится. Будь моя воля, я бы собрал в одном месте всех этих редакторов модных журналов. Всех этих блогеров. Этих безграмотных журналистов.
Всех этих пишущих людей, которых на пушечный выстрел нельзя подпускать к тексту. Всех этих молодых и дерзких. Собрал бы, и заставил читать. И читать не журналы. Не блоги. Не модных писателей, не какого-нибудь дебильного Коэльо, не какого-нибудь популярного Харари, который под видом откровения публикует кошмарный наукообразный бред.
Нет.
Чехова бы они у меня читали. Чехова, Антона Павловича. Возможно, тогда они бы узнали, что вот это кошмарное построение фразы «переступая порог ресторана, возникает ощущение, что ты дома» (реальная фраза, из казахстанского модного журнала) – так вот, это построение фразы называется «анаколуф», и его первым простебал безжалостно именно Чехов. И это ощущение переступает порог ресторана, а не ты, двоечник.
Чехова. Толстого. Шекспира в переводе Пастернака – и самого Пастернака. Каверина. Домбровского. Бунина. Вот кого.
А в интернет я бы им запретил заходить в принципе. До тех пор, пока не смогут правильно применить «тся» и «ться». Десять раз из десяти. Некоторые, наверное, никогда не смогли бы это сделать – но таким людям отлучение от Интернета только на пользу.
Да, я поступил бы именно так. Жаль, что такое вряд ли возможно.

юрист Ержан Есимханов
Вместе

НЕCKOЛЬКO ПPИНЦИПOB ДBOРЯНСKOГО BOСПИТАНИЯ

Алёна Богатая

НЕCKOЛЬКO ПPИНЦИПOB ДBOРЯНСKOГО BOСПИТАНИЯ
• Чувствo coбственнoгo дocтoинствa
Maленьким двоpянaм c самoгo детcтвa внyшали, чтo «кoмy мнoгoе дaнo, c того многo и cпpocитcя». Следoвательно, poдилcя двoрянинoм – извoль сooтветствовать – быть хpaбpым, честным, oбpазовaнным и не для тoгo, чтoбы дoстичь cлавы и бoгaтcтвa, a пoтoмy чтo ты oбязaн быть именнo тaким. Отcюдa же вытекaет и кoнцепт «двoрянcкoй чеcти», сoглacнo тoгдaшним пpедcтавлениям «чеcть» не дает челoвекy никаких пpивилегий, a нaпpoтив, делaет егo бoлее yязвимым, чем дpугие. Hаpyшить даннoе cлoвo, знaчило paз и нaвсегдa пoгyбить свoю pепyтaцию. Извеcтны cлyчaи, кoгдa челoвек, признaвaя свoю непoпpaвимyю вину, давaл честнoе cлoво зacтрелиться, и выпoлнял oбещaние.
• Xpaбрocть
Труcocть плoxo сoчетaетcя с благoрoдными пopывaми, потoмy y двopян ocoбoе внимaние yделялocь хpaбpocти и cчиталocь, чтo ее мoжнo и неoбxoдимо тренирoвать путем вoлевыx ycилий и тpениpовoк. Пpичем кacалocь этo не тoлькo юнoшей, кoтoрые cлyжили в аpмии и нa флoте, выпoлняя трyдные зaдания и тем caмым заcлyживaя увaжение, нo и бaрышень.
Княжна Екатеринa Mещеpcкaя вспoминaла, чтo бyдучи девoчкoй бoялaсь грoзы, a cтaрший брaт втaщил ее нa пoдoкoнник рacкрытoгo oкнa и пoдстaвил пoд ливень. Oт cтpaxa Kaтя потеpялa coзнaние, а кoгдa пришлa в cебя, бpат вытиpaл ее мoкpoе лицo и пpигoвapивaл: «Нy, отвечaй: бyдешь еще тpycить и бoятьcя гpoзы?» Пoтoм oн добавил: «A ты, если хoчешь, чтoбы я тебя любил и cчитал cвoей cеcтpoй, бyдь смелой. Зaпoмни: пocтыднее тpycocти пopoка нет». Пoжалyй, дo тaкoгo дoxoдить не стoит, но oтдaть дoлжнoе кyльту xрaбpocти пpи вocпитaнии детей вcе же неoбxoдимo, еcли вы, кoнечнo, cтpемитесь выpacтить княжну.
• Физическaя cила и лoвкocть
Быть хpaбpым и пpи этoм тщедyшным не пoлучитcя, пoэтoмy oт двoрян тpебoвaлacь cоответcтвyющaя физичеcкaя пoдгoтoвкa. Haпримеp, в Цapcкoсельскoм лицее, где yчилcя Пyшкин, каждый день выделялoсь вpемя для «гимнаcтичеcких yпpaжнений»: лицеисты oбyчались веpxовoй езде, фехтoвaнию, плавaнью и гpебле. При этoм нyжнo yчитывaть, чтo лицей был пpивилегиpoвaнным yчебным зaведением, гoтoвившим, по замыcлy, гoсудaрcтвенных деятелей. B вoенныx училищaх требoвaния к вocпитанникам были неcравненнo более cтpoгими.
Демoнcтpaция физическoй вынocливocти былa oсoбым шикoм, тем более, чтo xopoшей физическoй пoдгoтoвки требoвaли «мoдные» paзвлечения: oxoтa и веpxoвaя езда. Дoбавим, чтo кaждый мyжчинa дoлжен был быть готoв выйти нa дуэль.
• Caмooблaдaние
Тaм где пpocтой мужик oблoжит вcеx «пo мaтyшке», наcтoящий двopянин и бpoвью не пoведет и c oдинaкoвoй cдержаннocтью oтреaгиpует кaк на xорoшие, тaк и нa плoxие нoвоcти. Егo с детствa тpениpoвaли пpинимaть yдaры cудьбы мyжественнo, c дocтoинcтвoм, ни в кoем cлучaе не пaдaя дyxoм. Жaлoбы, cлезы, лишние cантименты, это зa paмкaми этикетa, нacтоящий двоpянин не мoг пoзвoлить cебе мaлодyшия.
• Забoтa o внешнем виде
«Быть мoжнo дельным челoвеком, И дyмaть o кpacе нoгтей…». Aвтoрa этиx стpoчек вы знaете. Двopянcкие дети, oбязaны были выглядеть хoрoшo, нo не для тoгo чтобы пpoдемoнcтриpoвать cвoй дocтaтoк, a из yвaжения к oкрyжaющим. «Истиннo рacпoлoженный к людям челoвек не cтaнет ocкopблять чyвcтвa ближних ни чpезмеpнoй небpежнocтью в oдежде, ни излишней щегoлевaтocтью», – пиcал гpaф Чеcтеpфилд.
Kульт пpекpаснoгo, цapивший cpеди двopян, тpебoвал пoлирoванныx ногтей, yлoженныx вoлoc и изыcканныx, нo cкpoмныx нa вид одежд. Дocтaтoчнo вcпомнить тyaлеты Aнны Kapенинoй: «Аннa пеpеoделaсь в oчень пpocтoе бaтиcтoвoе платье. Дoлли внимaтельнo ocмoтpела этo пpocтoе плaтье. Oнa знaла, чтo значит и за кaкие деньги приoбpетaетcя этa пpocтoтa».
• Умение «нрaвитьcя»
В oтличие oт coвременнoй тенденции: «любите меня тaким, кaкoй я еcть», двopяне иcкренне cтapaлиcь пoнpaвиться вcем и не из cooбpaжений пoдxалимcтвa, a этикетa. Веcти cебя cледoвaлo тaк, чтoбы делaть cвoе oбщеcтвo кaк мoжнo более пpиятным для oкpyжaющих. И в этoм еcть pезoн, в кoнце кoнцoв, быть пpиятным в oбществе, xoрoший споcoб cделaть пребывaние в нем пpиятным для caмогo cебя.
Умение нpaвиться былo целoй нayкой и начиналocь c пpoстейшиx фoрмулиpoвoк: «Oтнocись к дрyгим тaк, кaк тебе хотелoсь бы, чтобы oни oтнocилиcь к тебе».
Дo бoлее cлoжныx указaний: «Пocтаpaйся pacпoзнaть в кaждом егo дoстoинствa и его cлaбoсти и вoздaй дoлжнoе пеpвoмy, и даже бoльше, втopoмy».
«Cкoль бы пyстой и легкoмыcленнoй ни была тa или инaя кoмпaния, кoль cкoрo ты нaxoдишьcя в ней, не пoказывaй людям cвoим невниманием к ним, чтo ты cчитaешь иx пycтыми».
• Скрoмнocть
Пoд cкpомнocтью пoдpaзyмевaлacь не зaжaтocть или cтеcнительнocть (c ней как раз бopoлиcь, вежливый челoвек не дoлжен быть cкрывaть cвoи манеpы), a cдеpжaннoе oтнoшение к cвoей перcoне.
Cчитaлocь, чтo нельзя вcтpевaть в беcеды co свoими кoмментаpиями или coветaми. «Нocи cвoю yченocть, кaк нocят чacы, – вo внутреннем кармане. Еcли тебя cпpocят «кoтoрый чaс?» – oтветь, нo не вoзвещaй вpемя ежечacнo и когдa тебя никтo не cпpaшивaет, ты ведь не нoчнoй cтopoж» («Пиcьма к cынy» гpaф Чеcтерфилд).
«Гoвoри чаcтo, но никoгда не гoвoри дoлгo, пycть дaже cказaннoе тoбoю не пoнpaвится, ты по кpайней меpе не утoмишь cвoиx слyшателей».
• Уместнaя, вежливая pечь
Bсе мы знаем, чтo фpанцyзcкий язык в Рoccии был языкoм oбщения знати, нo и pyсcким oни влaдели не xуже. Kаcaтельнo pечи былo двa неглacныx пpaвилa. Пеpвoе, нaстoящий apистокpaт мoг нагoвoрить гадocтей и oскopблений дpyгoму aриcтoкpату, нo толькo если oни oбличены в безукopизненнo вежливyю фopмy. Этo тpебoвaло oсoбoгo иcкyccтва влaдения языкoм, знaния вcеx принятыx клише светскoй pечи, обязaтельныx вежливыx фopмyл.
Bтopoе, pечь дворянинa дoлжна быть умеcтной, и еcли oн oкaзывaлcя сpеди кpеcтьян нa бaзapе, тo и там дoлжен был быть «cвoим». Xoтя этo не oзнaчaлo, чтo ему позвoленo скaтывaться дo xaмcтвa и вyльгapизмoв, нo пpocтoдyшные шyтки впoлне дoпycкaлись.
/отрывок из книги О. Муравьевой "Как воспитывали русского даорянина"/
- моя группа по психологии
Вместе

(из книги Александра Вертинского "Дорогой длинною").



OLGA PERES
На Монмартре был знаменитый «Казбек» — небольшой уютный погребок, владелец которого, Трахтенберг, скупив в своё время массу серебра у эмигрантов, расставил его на полках вдоль стен, укрытых коврами. Все эти кубки, стаканы и чаши с русскими орлами выдавались иностранцам за царское серебро, спасённое эмигрантами, хотя половина этого серебра делалась тут же, на Пигале. Иностранцам очень нравилось пить шампанское из «царских кубков». Иногда в виде большого одолжения хозяин продавал гостю такой «царский» стакан или чашу за баснословную сумму.
В «Казбеке» часто бывал великий князь Борис Владимирович с женой и целой свитой богатых иностранцев, искавших титулованных знакомств. Когда он входил в кабак, все, соблюдая этикет, вставали и ждали, пока он сядет. Предприимчивый хозяин делал на этом бизнес, привлекая публику, желавшую посмотреть на настоящего «гранд дюка». Для него даже было сделано что‑то вроде царской ложи — с балдахином и золотыми кистями.

Однажды в «Казбеке», где я выступал после часу ночи, отворилась дверь. Было часа три. Мне до ужаса хотелось спать, и я с нетерпением смотрел на стрелку часов. В четыре я имел право ехать домой. Неожиданно в дверях показался белокурый молодой англичанин, немного подвыпивший, весёлый и улыбающийся. За ним следом вошли ещё двое. Усевшись за столик, они заказали шампанское. Публики в это время уже не было, и англичане оказались единственными гостями. Однако по кабацкому закону каждый гость дарован Богом, всю артистическую программу нужно было с начала и до конца показывать этому единственному столику. Меня взяла досада. «Пропал мой сон!» — подумал я. Тем не менее по обязанности я улыбался, отвечая на расспросы белокурого гостя. Говорил он по-французски с ужасным английским акцентом и одет совершенно дико, очевидно, из озорства: на нем был серый свитер и поверх него… смокинг.

Музыканты старались: гость, по-видимому, богатый, потому что сразу послал оркестру полдюжины бутылок шампанского.
— Что вам сыграть, сэр? — спросил его скрипач-румын.
Гость задумался.
— Я хочу одну русскую вещь… — нерешительно сказал он. — Только я забыл её название… Там-там-там-там!..
Он стал напевать мелодию. Я прислушался. Это была мелодия моего танго «Магнолия».
Угадав её, музыканты стали играть.
Мой стол находился рядом с англичанином. Когда до меня дошла очередь выступать, я спел ему эту вещь и ещё несколько других.
Англичанин заставлял меня бисировать. После выступления, когда я сел на своё место, англичанин окончательно перешёл за мой стол, и, выражая мне свои восторги, между прочим сказал:
— Знаете, у меня в Лондоне есть одна знакомая русская дама, леди Детердинг. Вы не знаете её? Так вот, эта дама имеет много пластинок одного русского артиста… — И он с ужасающим акцентом произнёс мою фамилию, исковеркав её до неузнаваемости. — Так вот, она подарила мне эти пластинки, — продолжал он, — почему я и просил вас спеть эту вещь.
Я улыбнулся и протянул ему свою визитную карточку, на которой стояло: «Alexandre Vertinsky».
Изумлению его не было границ.
— Я думал, что вы поёте в России! — воскликнул он. — Я никогда не думал встретить вас в таком месте.
Я терпеливо объяснил ему, почему я пою не в России, а в таком месте.

Мы разговорились. Прощаясь со мной, англичанин пригласил меня на следующий день обедать в «Сирос».
В самом фешенебельном ресторане Парижа «Сирос» к обеду надо было быть во фраке. Ровно в 9 часов, как было условлено, я входил в вестибюль ресторана. Метрдотель Альберт, улыбаясь, шёл ко мне навстречу.
— Вы один, мсье Вертинский? — спросил он.
— Нет! Я приглашён…
— Чей стол? — заглядывая в блокнот, поинтересовался он.
Я замялся. Дело в том, что накануне мне было как‑то неудобно спросить у англичанина его фамилию.
— Мой стол будет у камина! — вспомнил я его последние слова.
— У камина не может быть! — сказал он.
— Почему?
— Этот стол резервирован на всю неделю и не даётся гостям.
В это время мы уже входили в зал. От камина, из‑за большого стола с цветами, где сидело человек десять каких-то старомодных мужчин и старух в бриллиантовых диадемах, легко выскочил и быстро шёл мне навстречу мой белокурый англичанин. На этот раз он был в безукоризненном фраке.
Ещё издали он улыбался и протягивал мне обе руки.
— Ну вот, это же он и есть! — сказал я, обернувшись к Альберту.
Лицо метрдотеля изобразило священный ужас.
— А вы знаете, кто это? — сдавленным шёпотом произнёс он.
— Нет! — откровенно сознался я.
— Несчастный! Да ведь это же принц Уэльский!..
(из книги Александра Вертинского "Дорогой длинною").
Вместе

Шульц - профессор Олег Бобров. 2

Утром, когда я проснулся, я с удивлением обнаружил дядьку, сидящим на лавке за столом. Пропустить утреннюю зорьку для рыбака в такую погоду – непростительно. Что-то здесь не то.
- Ну, племяш, и здоров ты спать. Смотри, так всю жизнь проспишь. Запомни, все нужно с утреца делать, по-холодочку, на свежую голову. Ну, да ладно. Садись чай пить.
- Ты знаешь – продолжил дядька – человека очень просто обидеть, особенно если ты про него ничего не знаешь. Еще проще, насмехаться над немощным.… И, не поодиночке, честно, один на один, а толпой, «из-под тишка». Просто приклеить человеку ярлык, и неважно, правильно или нет. Это, как грязью измазать. Он, может и отмоется, но кто-то запомнит, что он в грязи был. Потом, вообще, про того, кто измазал забудут, а про грязь на человеке помнить будут… Понимаешь, о чем я?
- Как не понять. Ты вчера с соседом ходил куда-то. Наверное, про Шульца тебе и наябедничали. И про нас… Только все знают, фашист он, и зовут его по-немецки, и появился он здесь после того, как в тюрьме на севере 20 лет отсидел, как предатель и пособник. Что, небось, нажаловался он на нас? Вражина немецкая…
- Замолкни. Херню несешь, племяш… Я и не подозревал, какой ты оказывается темный. И кто ж тебе так мозги так запудрил? Фашист, немец, в тюрьме сидел… Жизнь, племяш, это такая штука… Как завертит, как разложит пасьянс… Как загонит тебя в ситуацию, когда от тебя ничего не зависит… Перемолет, пережует и выплюнет. Не веришь? Вот про меня, своего дядьку, ты что знаешь?
- Как что? Все знаю. Двадцать второго года рождения, воевал, орден Славы имеете, ранены два или три раза. Ну, а сейчас на мотозаводе работаете, слесарем-разметчиком. У начальства в почете, почему и дают отпуск на все лето.
- И это все? Негусто… Ну, слушай. Может чего и поймешь.
И дядя Юра начал свой рассказ:
- До войны мы жили очень хорошо. Большая квартира на Красной площади, папа, брат твоего деда – главный бухгалтер на большом оборонном заводе. Мама – не работала, занималась мною. И я был примерным мальчиком. Музыкальная школа, сначала – фортепиано, потом – фортепиано и вокал. В 35-м году в Киев из Харькова переехал Иван Сергеевич Паторжинский, и, как-то так получилось, что он познакомился с моим отцом. Как рассказывали очевидцы, они сошлись на почве рыбалки. Оба были заядлые рыболовы. Кстати, Паторжинский после войны долго отказывался от дачного участка. До тех пор, пока ему не дали участок на Козинке, где была отменная рыбалка.
Так вот, будущее мое до войны было определено. Оперный певец.
Дядька встал из-за стола и ушел в «дачу». Скоро он вернулся. С бутылкой самогона, луковицей и куском сала с хлебом.
Извини. Не могу про войну по-другому.
Он выпил почти полный стакан самогона, откусил половину луковицы. Сало осталось нетронутым. Дядька закурил свою неизменную «Беломорину» и продолжил:
- Забрали меня через 10 дней от начала войны. Сначала на ДВРЗ продержали на формировании, а потом бросили под Фастов. Но до него мы не дошли, а заняли оборону возле Глевахи. А попал я служить в артиллерию, ездовым к пушке в 45 миллиметров. Это такая «пукалка» из которой только по мишеням стрелять. Для танка, она как «комар для слона». Там вот, под Глевахой, почти все из нашей части и полегли. Осталось нас 8 человек-новобранцев во главе с одним кадровым старшиной Гудымой. Только благодаря ему и вышли мы к своим, аж через полтора месяца далеко за Прилуками. Все восемь и вышли. Ну, тут, понятно, набежали всякие с синими петлицами. Что, да как? А почему не погибли? А что ели? Тут один взял и ляпнул
- Лошадь нас спасла. Если б не она. Ни в жисть бы не дошли…
- ???
А дело было так, снаряд попал прямехонько в лошадь. Она, конечно, в куски… Тут
наш старшина и говорит
- А ну, быстро, разобрали мясо. Дай Бог, еще соли раздобудем – от голода точно не умрем.
Так и получилось. Мясо нас спасло. Но оно нас и погубило.
Расценили это, как сознательную порчу военного имущества и влепили всем, в том числе и тому, кто «заложил» - судимость с отбыванием наказания в «штрафной роте». Там я, племяш, провел целых девять месяцев.
Я тебе скажу, страшно на войне, но ты среди своих. А «штрафником» - еще страшнее. Ты для остальных – Чужой… Враг…. Трус…. Предатель… Даже умереть нужно так, чтобы свидетели были. Тогда ты – искупил, кровью. А если нет свидетелей – то ты навсегда для всех остался врагом. И семья твоя будет навечно, проклинаемая семья «врага народа».
Дядька опрокинул второй стакан и уставился на меня немигающим взглядом.
- Ну, как ты себя почувствовал – «племянник врага народа»?
Дальше он рассказывал, как после тяжелого ранения судимость с него сняли, как он дальше воевал и за что получил орден Славы, был дважды ранен, правда легко, как он дошел до Кенигсберга. Как вернулся в Киев и услышал от лоснящегося набриолиненного лейтенанта в военкомате, где становился на учет, как старшина запаса:
- Ты, пока погуляй, пофорси орденами и лычками… Пока… Пока мы не проверили, как это тебе удалось из окружения в 41-м году выйти.
О музыкальной карьере пришлось забыть. К тому же одно из ранений было в шею, и его шикарный баритон превратился в скрипучий рык. Хотя в 47-м году Паторжинский и отыскал его. Услышал его голос и… заплакал.
Вот и пополнил твой дядька ряды рабочего класса. Отыскал ту медсестричку, что выходила после первого ранения. Да, твоя тетка и есть та самая медсестра. Живем. Детишек только Бог не дал. Война здоровье забрала. Но, фигня вопрос, ты же у меня есть, племяш… Или, после того, что о дядьке услышал, откажешься от меня?
Я сидел ни жив, ни мертв… Мне хотелось реветь от этой обнаженной правды жизни. И тогда я понял… Я понял, что я очень люблю своего дядю Юру…
* * *
Лето дожевывало последнюю неделю августа. Скоро закончится «Наталка» с ее вольницей. Скоро в Киев. Декада выдалась неудачной. Уже несколько дней подряд шел противный, по-осеннему пронизывающий дождь. Мужики коротали время за выпивкой, а нам, пацанам была «зеленая тоска». Так и сидели мы по своим халабудам.
Однажды ночь пронзил крик
- На помощь… Пожар.
Выглянув в окно, мы не увидели ничего подозрительного в «Шанхае». Выбрались наружу. Горело неподалеку… На середине пути к кессону. Горело там, где жил Шульц.
Дальше мои воспоминания обрывочны. Помню только страшную фигуру обугленного человека застывшего в «позе боксера». Всего черного. Но, с почему-то, с белой пяткой. Потом меня прогнали домой.
Говорили разное. По официальной версии «пожар возник из-за неосторожного обращения с огнем. Гражданин Шульц П.К. в состоянии алкогольного опьянения опрокинул примус, из которого вылился керосин, что и привело к возгоранию кустарной постройки». Так оно или нет – не знаю. Знаю только то, что в протоколе забыли указать, что перед этим, гр. Шульц П.К. нанес себе две рубленые раны головы с разрушением головного моз
Вместе

Шульц - профессор Олег Бобров . 1

3-й сеанс лечения карантинной депрессии
Шульц - профессор Олег Бобров
«Отсутствие у вас судимости - это не ваша заслуга, а наша недоработка»
(Ф.Э. Дзержинский)
Мое детство пришлось на 60-е годы прошлого века. Написал, и самому стало страшно, от осознания того, как давно это было.
На месте сегодняшнего жилого массива Оболонь простирались заливные луга. И хотя они примыкали к Подолу, там никто не селился. Каждую весну днепровский паводок уносил с собой все чужеродное для лугов и щедро удобрял почву илом. Травы после этого росли в человеческий рост. Поэтому, испокон веков, эти земли использовали для сезонного выпаса скота. Постоянно там никто не жил. Исключением был узкий участок берега, напротив сегодняшнего Московского моста, вдоль устья Оболонского залива, с чарующим названием «урочище Наталка». По преданиям он был населен русалками, водяными и лешими, а в действительности там были расположены рыбацкие поселения. Такие себе «шанхаи» с разбитным населением, мало отличным от «леших» и «водяных», живущим по правилам то ли цыганского табора, то ли притона, то ли походного разбойничьего лагеря. Когда они появились – никто не знал. Старожилы рассказывали, что еще до революции, киевляне особенно ценили рыбу именно из этих мест. Это объясняли тем, что где-то здесь в те годы протекала речка Почайна, с, почти «артезианской» водой. Как указывали летописи – Рыба, водившаяся в ней «в изобилии», отличалась «светлым окрасом» и отсутствием «зловредного рыбьего духа». Но это было когда-то. В 20 – 30-е годы Днепр зарегулировали плотинами, Почайна затерялась в бетоне подольских коллекторов, и вспоминают о ней только немногое историки в дискуссиях – Где Владимир крестил киевлян? В Днепре или в Почайне?
Добраться до этого «рыбацкого рая» можно было двумя путями. Наземным. Когда приходилось пешком, почти от Пущи водицы, кружить по заросшим травой лугам с многочисленными ручьями и речушками. И по воде, на «лапте», утром и вечером, «чапающем» от подольского элеватора до каменной «гатки» с причальным дебаркадером с табличкой «Урочище Наталка» «Лапоть» он и был лаптем, потому что представлял собой почти круглую посудину с площадкой для пассажиров. Без всяких лавочек и крыши. Но это всех пассажиров устраивало. Потому что в рыбацком «Шанхае» они жили в условиях мало отличных от «комфорта» «лаптя».
Одним из «аборигенов» «Наталки» был мой двоюродный дядька - Юра. Двухметровый прокопченный и прокуренный, поджарый блондин с ежиком короткостриженых волос и красным от солнца, ветра и алкоголя морщинистым лицом. В неизменных линялых «трениках», жилетке, надетой на голое тело и соломенной сомбреро. Он встречал нас на причале, когда мои многочисленные бабушки и тетушки поддавались на мои уговоры навестить дядю, пожить в его «халабуде» в спартанских условиях и, наконец-то порыбачить, а не ходить с ними «как баба, за ручку» по музеям. Обычно, со мной собирался навестить племянника мой дед, но в последний момент он «был очень чем-то занят». Мы то знали, что занятость его была обусловлена невозможностью перемещения куда-либо его любимого дивана, на котором он любил дремать с газетой под «включенный для фона» телевизор. Как бы то ни было, по прибытию на «Наталку» меня передавали дядьке, а «бабий конвой», тем же «лаптем» отправлялся в Киев. А мы шли к его «дворцу».
Его «дача», действительно, отличалось от сколоченных из отходов хижин, больше напоминавших собачья будки, зачастую даже без дверей. У дядьки был небольшой сарайчик, метрах в 20 от воды, из фанеры, с открытой верандой, где была сложенная из кирпича печка с двумя конфорками. Рядом был вкопанный в землю длинный дощатый стол с лавкой, защищенные сверху от солнца распятым на столбах брезентовым навесом. С боков до земли вокруг стола были натянуты военные маскировочные сетки. Под навесом были натянуты веревки, на которых вялилась рыба. На столбе был прибит рукомойник. Остальные «удобства» были вокруг, в кустах…
За «чистой» водой для приготовления пищи нужно было идти к источнику. Роднику. Метрах, в 100 от берега. А для всех остальных бытовых нужд использовали воду Днепра. И, что-то я не припомню, чтобы хоть кто-то страдал от инфекционных болезней.
* * *
- Да… - презрительно хмыкнул дядька, сплюнув сквозь зубы. – Обабили тебя не «по децки».
Он говорил именно так, «не по децки», пропуская букву «т». И из-за этого, фраза звучала с особым пренебрежением.
- Ну ладно, племяш. Это поправимо.
И начинался переход к «нормальной» жизни.
- Сымай эту бабью панамку… Вон, «кашкетик» клетчатый в углу на гвоздике висит. Его бери. Теперь, нечего сандалеты с носками трепать, босиком походишь. Песок, трава кругом. И штаны, ни к чему. В трусах сподручнее. Искупался, выжал и гоняй дальше. Вот рубашку пока не снимай. Сгоришь… Ты же в этом году на солнце, поди, еще не был?
* * *
А теперь, скорее, к пацанам. Истинно местных, т.е. живущих там круглогодично детей было всего трое. Федька, сын «начальника пристани» и его сестра Милка жили на дебаркадере. И хотя считалось, что они учились в интернате, но большую часть года они проводили здесь. Еще один пацан – Серега, а попросту Серый – жил «Шанхае» со старшими братьями, местными авторитетами – рыбаками-«сомятниками». Они круглый год жили с промысла сомов, которых поставляли в рестораны и на рынок. Ими периодически интересовались милиция и рыбнадзор. Интересовались, но всегда безуспешно. Как когда-то похвастался Серый – Местный «мусорок» Васька был хорошо прикормлен и всегда предупреждал братьев о планируемом милицейском визите.
Остальное население «Наталки» состояло из двух частей. Первая – это истинные аборигены. Они жили здесь круглогодично. Их было немного, человек 30-40, но благодаря своей жизнестойкости и способности адаптироваться к любым условиям они составляли правящий костяк всего поселения. Основным их промыслом была рыбалка. Они, на лодках, уходили по реке еще затемно и с рассветом уже возвращались «на базу», где их уже ждали подтянувшиеся из города на моторных лодках «перекупщики» и…. коты. И нужно еще посчитать, кого было больше. Эти хвостатые, мяукающие «куски шерсти» часами терпеливо сидели на прибрежных камнях, ожидая рыбаков. Причем, каждый – своего.… И рыбаки их не обижали. Щедро одаривали котов мелочью. Только через много лет я понял биологический смысл этого симбиоза. Благодаря котам, на «Наталке», несмотря на тотальное нарушение правил гигиены, не было крыс. А раз нет крыс, то нет и инфекций ими переносимых.
Вторая часть населения – это «дачники». Это те, кто жил, все-таки в городе, а летом выезжал сюда на время, «на отдых». Правда, выражение «на время» - очень относительное. Так, например, мой дядька заезжал «на дачу» в апреле, а покидал ее в конце «октября». Благо, на заводе, где он работал, его ценили, и позволяли работать по такому графику.
Дачники, в отличие от «аборигенов», имели в городе работу, где получали «какую-никакую» зарплату. Думать им, как прокормиться было не нужно, поэтому их «отдых» превращался в затянувшееся застолье с «возлияниями» и перерывами на рыбалку.
Мы были представлены, фактически, сами себе. Деться нам оттуда было некуда, а интересы 10-12 летних пацанов, еще не распространялись на прелести жизни, типа «гитара, девки, самогон», поэтому мы с удовольствием гоняли в мяч, купались, ловили рыбу и лазили по окрестностям.
Самым таинственным было монументальное бетонное сооружение на берегу Днепра. Никто не мог сказать, что это такое. Одни говорили, что это вход в туннель для железной дороги под Днепром, другие - что это вход в подземный город – бомбоубежище, третьи - что это ворота подземной тюрьмы. Как бы то ни было, вокруг мы изучили все тропки, а внутрь лезть боялись.
Еще одно место, которое мы старались обходить подальше – жилище Шульца. Это была одинокая хижина, метрах в 300-х от основного поселка, как раз по пути к бетонному монстру. На небольшой полянке, среди холмиков, очень напоминавших могилки, из углубления выглядывали стены и крыша покосившейся хижины. Фактически это была неглубокая землянка, только небольшая часть которой, возвышалась над землей. Кладбищенских холодом веяло от этого места, тем более, что крыша и стены хижины были обложены дерном.
Жил там очень странный и страшный мужик. Очень высокий, неестественно худой и иссини бледный. С копной длинных седых волос, крючковатым носом, глазами навыкате и обезображивающем рубцом от ожога на половину лица. Такими же обожженными были и его руки, причем кисть правой так и застыла со скрюченными пальцами. И летом и зимой он ходил в длинной шинели, обут был на «босу ногу». в потерявшие форму «кирзачи» с обрезанными голенищами. Ходил он, как то рывками, причем левая нога у него не сгибалась и он «забрасывал» ее вперед по широкой дуге. С ним жила собака. Под стать хозяину. Такая же нескладная и облезшая. Она безумно была ему предана. Если к Шульцу приближались чужие, то она всегда преграждала им путь к нему. А попытка сократить дистанцию пресекалась негромким, но отчетливым рычанием и недвусмысленным оскалом. Он очень редко появлялся в «Шанхае». Ну, может пару раз в месяц, когда покупал рыбу со свежего улова. Чаще он ходил на пристань, где торговал разными свистульками и игрушками, вырезанными из дерева.
Мы боялись и ненавидели Шульца. Ненавидели, потому что считали его немцем-фашистом, спрятавшимся от наших бдительных милиционеров. И такое мнение имело свое обоснование. После войны едва прошло 20 лет. Страна еще не оправилась от кровоточащих ран. То там, то здесь проходили процессы по делам разоблаченных полицаев и карателей. А на западе страны, вообще шла настоящая война… Мы ненавидели Шульца и, как могли, вредили ему. То перевернем его котелок с нехитрым варевом над костром, то нагадим на тропинке, идущей к хижине. На большее наших «телячьих» мозгов, слава Богу, не хватало. И сегодня стоит перед глазами картина, когда мы вылили на землю целый котелок ухи с большими кусками рыбы. И он, собирал эту рыбу с земли, отряхивал с нее грязь и ел… Ел и плакал… А потом пошел дождь и мы, покинув «схрон» в кустах побежали через поле по домам. И он заметил нас. Разразилась нешуточная гроза. И под раскаты грома и блеск молний он «шкутыльгал» за нами на своих искалеченных ногах, с развевающимися седыми космами, размахивая суковатой палкой и несвязанными криками, из которых можно было разобрать, что-то про Сталина…
* * *
Прошло несколько дней. Мы думали о том, какие еще козни придумать для Шульца. С Днепра раздались крики
– Рятуйте…. Люди, допоможить…. Люди…ох, лишенько…
Побежав к воде, мы увидели, как в «открытый» Днепр относило здоровенную камеру от заднего колеса трактора за которую отчаянно цеплялся соседский пятилетний пацаненок Мишка. Он бултыхался в камере, как в бассейне, около берега, но волна от прошедшего буксира подхватила камеру, сбросил ее с камней, а течение потащило ее от берега. Вместе с Мишкой. Худенькие его ручонки скользили по мокрой, скользкой резине… и никак не могли уцепиться. По берегу бегала Мишкина тетка, орала, но в воду не лезла. Она просто не умела плавать. Других взрослых поблизости не было. Трагедия была неотвратима.
И вдруг, кто-то с разбега бросился в воду. Именно в этот момент Мишкина голова скрылась под водой, но пловец был уже рядом.
Не буду утомлять Читателя описанием спасательной операции. Скажу только, что она окончилась успешно. Перепуганного, посиневшего Мишку вытащили на берег. Его еле «отодрали» от скрюченной, изуродованной руки спасателя, который негнущимися пальцами намертво схватил пацаненка.
Спасателем оказался Шульц…
Ближе к вечеру дядька с соседом вернулись с рыбалки. На соседской моторке они троллили щук по заливам противоположного берега. Не совсем удачно, но с десяток травянок они все же добыли.
- Да, перевелась рыба в Днепре… Этим ГЭСом все нерестилища загадили. Да и земснаряды сколько рыбы портят. Помню, до войны на такую мелочь даже бы не посмотрели. А теперь эти «чахлыки» зачетными считаются – пробурчал сосед, выбрасывая рыбу из лодки в цинковую ванну. - Ну, как ты тут без меня? Не голодный? – поинтересовался дядька.
- У нас все «хоккей», а вот Мишка тети Клавы, чуть не утонул. Его Шульц спас.
И я подробно рассказал о дневном происшествии.
Разгрузившись, дядька с соседом не стали, как обычно обедать, а куда-то ушли.
Как потом оказалось, они ходили к Клавке и о чем-то долго там совещались. Придя домой, дядька отлил из трехлитровой банки поллитру самогона, достал из сундучка под кроватью чистую фланелевую рубаху в красную клетку, отрезал хороший кус сала, половину круглого хлеба и десяток луковиц. Еду сложил в чистую наволочку и ушел.
Вернулся он поздно ночью. Он долго сидел у тлеющего костерка, курил одну папиросу за другой и молчал. Только плечи его вздрагивали. Я, выйдя ночью по-нужде, подошел к дядьке. Он посмотрел на меня невидящими глазами. Он плакал…
* * *
га.
* * *
Через год, в конце марта, когда на «Наталке» идет ремонт старых и строительство новых халабуд и вымостков, мы с пацанами пришли на место пепелища. Паводковая вода подмыла основание остатков хибары и обнажила край какого-то ящичка. Оказалось, что это металлический чемоданчик, обильно смазанный солидолом.
Когда мы его открыли, то обнаружили орден «Красной Звезды», орден «Красного Знамени», с десяток медалей. Погоны подполковника с эмблемой танкистов. Орденские книжки, на имя Шульца Павла Карловича, справку об освобождении из немецкого концлагеря, где он находился с 1943 по 1945 годы. Приговор трибунала от 1946 года, где определено наказание 15 лет лагерей и 5 лет поражения в правах, справку о реабилитации в 1967 году, с возвратом, как воинского звания «подполковник», так и всех наград.
Вместе

БОМЖи, «Буран» и хирургия… - профессор Олег Бобров


Начинаем лечить карантинную депрессию....

Рассказы профессора хирургии Олега Боброва..

БОМЖи, «Буран» и хирургия…

Приезжать на работу нужно пораньше. Во-первых – едешь «до пробок», никуда не торопишься. Во-вторых – есть время собрать «оперативную информацию» о прошедшей ночи в приемном отделении, а по пути до кабинета, посмотреть на родственников поступивших больных, которые, по своей неопытности, еще робко толпятся перед входом в отделение, не решаясь переступить порог и терпеливо дожидаясь нужного им врача… Приехав рано, имеешь возможность не торопясь включить компьютер, открыть почту, просмотреть «входящие», отхлебывая кофеек и затягиваясь вкусной утренней сигаретой… И, совершив этот ритуал, можно идти к больным. Сначала в реанимацию, потом в отделение. И никак иначе. Сначала нужно выяснить - "где тонко» («там, где тонко, там и рвется»), а потом можно «обходить капканы», навещая выздоравливающих в палатах.

Если приехать рано, то появляется возможность проконсультировать пару-тройку «блатных» больных, причем тут уже не ошибешься. Под кабинетом будут только те, кому «назначено». Позже, когда подтянутся «беспризорные» пациенты, их родственники, родственники их родственников и представители общественности, опознать «блатного» уже сложнее. И, даже если он опознан, то не факт, что толпа позволит ему зайти без очереди, даже если вы его персонально пригласите. Толпа – агрессивна… Им – надо... Всем, все и сразу…

Сегодня «утреннего приема» не было, поэтому глаз сразу же остановился на необычной паре, стоящей под кабинетом. Мужчина и женщина. Она, с огромным животом, выпиравшим из мятого незастегнутого габардинового плаща неопределенного цвета, а он – в линялом защитном ватнике и армейских брюках с рантом. На вид им было, где-то за 70 – 75 лет. Если попытаться охарактеризовать их одной фразой, то это были «осколки минувшей эпохи». Именно «осколки», как будто что-то разбилось вдребезги… и, только часть его осталась существовать, вырвавшись от старого дискурса, но не нашла места в чем-то новом, застряв в «междискурсии». От них веяло прошлым и… нищетой. Суть их бытия в наибольшей степени отражали глаза… Бесцветные глаза испуганной дворняги постоянно ожидающей «пинка или удара камнем.

- Вы кого-то ждете?

- Да… Мы к профессору. Говорят он рано проходит…

- Ну, если к профессору, то заходите – открыв дверь ключом, пригласил их я. – А от кого вы?

- Мы сами пришли. Говорят вы всех принимаете… Не только богатых… Вот мы и подумали, а вдруг не выгонит?

Начало многообещающее…

- Присаживайтесь и рассказывайте, а я пока в халат переоденусь.

- Да особо то и рассказывать нечего – сказал мужчина, продолжая стоять – вот справка, там все и написано – он протянул мне изрядно затрепанный листок.

- Ну, давайте почитаем. Я осторожно взял в руки документ, который был не только затрепан, но и изрядно «засален» подозрительными пятнами.

- Откуда вы ее вытащили, из помойки, что-ли – брезгливо пробурчал я, не сдержавшись.

- Точно. Вы уж извините, и там эта справка побывала… Маша, за последний год, так намучилась, что недавно свою медицинскую карточку выбросила. И сказала, что к врачам больше ни за что не пойдет. Только эту справку я потом в мусоре и нашел. Слава Богу. Да, по правде сказать, остальная карточка была без толку. Никогда она ничем не болела. Только в этой бумаге первый диагноз и появился. Почти год назад. Так, куда только не пытались попасть. Все без толку. Мы же нигде не прописаны. Считай – БОМЖи. В основном – просто не принимали, прогоняли. Правда, пару раз доктора жалостливые попадались, смотрели, но только головой кивали, сочувствовали и, или в церковь советовали, или к бабкам. Мы уже и смирились с неизбежным. Стали ждать. Месяц проходит, три, пол-года…., а она все живет. Только живот растет. Да вот еще, дней пять тому назад, как побаливать в животе стало и тошнит ее. Соседка и насоветовала к вам пробиваться. Хвалила, говорила, что Вы стариков не обижаете. И ее мать, старенькую, оперировали. Уже больше года живет, а была желтая-желтая. Аж, «зеленая, почти, как земля» почернела.

Я попытался представить себе эту палитру, но безуспешно. Прочитав справку, с трудом разбирая медицинские каракули, я нашел диагноз – Рак яичников IV стадия, IV клиническая группа. Показано – симптоматическое лечение под наблюдением онколога поликлиники.

- Ну, а на учет в поликлинике встали? – спросил я.

-Я же Вам говорил, прописки нет у нас. В поликлинику не пускают. Считай, не люди мы… БОМЖи… Нет нас среди людей…

- Ничего не понимаю. Какие же вы БОМЖи, если соседей имеете? Не в канализации же вы живете?

- Слава Богу, крышу над головой пока имеем. Сослуживец мой давний пустил на даче у него пожить, на «Садах Русановских». Дачка там у него еще «от коммунистов» - курятник деревянный на две комнатенки. Он туда иногда детом заезжает на рыбалку или шашлык пожарить А так – с осени, с «октябрьских», и, до весны, до «майских», считай, пустая она. Вот он нас и пустил туда. А мы и живем и сторожуем. Вода в колодце есть. Печка есть, железная - «Буржуйка»… Натопил – тепло. С электричеством, правда, плохо. На зиму отключают на тех линиях, где жильцов нет, но мы уже приспособились с лампой керосиновой. Так и живем, домик сторожуем. И другу хорошо, и нам. А «прописки» нет… Вот и получается, что мы вроде бы и «люди», а с другой стороны и не «люди»… А живот у Маши растет. И болеть стал. Помогите нам. Христом Богом прошу. Вы не смотрите, что сегодня мы такие. Мы – другими были… Поверьте, жизнь такая штука, что неизвестно, куда кривая заведет…

Я еще раз, повнимательнее, присмотрелся к визитерам. Да, они с «дна», но мужчина – выбрит, ногти – без траурной каймы, ботинки – стоптаны, но вычищены, ватник – с аккуратной заплаткой на плече и незамасленными рукавами. Тоже и Маша. Плащ, явно с чужого плеча, и цвета неопределенного, но не из-за грязи. Он просто «застиран» и поблек от старости. И главное – не было никакого запаха.

- А посетители то у меня, совсем не простые. Что-то здесь не так… Что-то меня в них заинтересовало. И я, как гончая, взявшая след, уже не мог остановиться.

- Ну ее, нафиг, эту утреннюю пятиминутку, с бестолковым дежурным, «гундосящим» о том – сколько больных поступило, кого и зачем оперировали, с кем «нужно, что-то делать» (Ох, и бесило же меня всегда это выражение – «нужно что-то делать»… Всегда хотел спросить – А какого хрена ты больного 12 часов в отделении продержал, если не знаешь, что с ним делать? С кем посоветовался, почему не вызвал того, кто бы разобрался, что к чему? А теперь вот стоишь, глазами хлопаешь и скулишь – Надо что-то делать…

- Родителям твоим о контрацепции думать надо было. Понял?).

Короче, решение принято. «Пятиминутка – побоку». Там есть три заведующих отделениями и целый начмед, которые «цены себе сложить не могут» - вот пусть они и думают.

- А давайте-ка, «люби друзи», раздевайтесь. Присаживайтесь. Чайку попьем, а вы мне все расскажете, по-порядку и толково. Идет? Кстати, как зовут то вас. Ну, она Маша, это я понял, а Вас как величать?

- Разрешите представиться… Подполковник спецназа ГРУ в отставке Еременко Василий Николаевич, а это – супруга моя, инженер-конструктор первой категории, лауреат госпремии Союза ССР - Еременко Мария Викторовна, урожденная Старцева – сказал мой гость, бережно приобняв женщину за плечи.

- Не всегда мы бомжевали… Не всегда…

* * *

В чайнике забулькал кипяток.

- Кто, что будет? Чай, кофе? – спросил я.

Сошлись на чае, тем более, что у меня в «заначке» была банка «Hyleys». Не самый, конечно, крутой чай, но получше «презервативчиков» «Lipton».

- Профессор, позвольте я заварю. По-нашему, по-Байконурски...

??? – тут опять пришло время удивляться мне.

Чай, заварен, разлит в чашки и Василий Николаевич начал свой рассказ.

- Это все не так давно было. При «позднем» Союзе, аккурат перед распадом. Тогда, в 1976 году в ответ на американскую программу «Шатл» была начата советская программа «Энергия-Буран». Стали делать многоразовый космический корабль «Буран» и обозвали его, почему-то, «челноком». Маша тогда уже 2 года работала инженером-конструктором на «почтовом ящике» в Тушине. Там, сначала разрабатывали, а потом делали термоизоляционную плитку для обшивки корабля, а я, - вновьиспеченный старший лейтенант третий год служил в Спецназе ГРУ. Сначала в Нагорном Бадахшане, а потом в Термезе. И вот, в 1977 году и ее и меня перевели в Байконур, где специально под «Буран» строили космодром «Юбилейный», с усиленной и удлиненной полосой. Там мы и встретились и в 1978 году сыграли свадьбу. Ей тогда было 28 лет, а мне – 32.

- Постойте, постойте – перебил я Василия. – Сейчас 2004 год… Значит Маше всего 54 лет, а Вам – 58??? Да вы же совсем молодые люди!!!

- Да, профессор… По календарю – молодые, а по жизни…. Никто меньше 70-ти нам не дает.

Он продолжал рассказывать, как «бились» над составом клея для плитки, чтобы она не отваливалась и корабль не сгорел бы во время взлета или посадки. И, как получили то, что надо и Машу наградили Госпремией. Он рассказывал, как его группа моталась по всему Земному шару, организовывая охрану запасных аэродромов - «Западного» в Симферополе, «Восточного» неподалеку от Хабаровска, и заграничных в Сомали, Ливии и на Кубе. В тех командировках он получил два ордена Красной Звезды, три ранения и подцепил малярию-«трехдневку», на лечение которой пришлось потратить все сбережения. Он рассказывал о триумфе Советской науки, когда 15 ноября 1988 года «Буран» совершил свой первый и единственный полет.

А потом? Потом началась эпоха «меченого Миши» с его гласностями, престройками и прочими «беспределами». В 1990 году работы по «Бурану» были приостановлены, а в 1993 – окончательно закрыты. Единственный работоспособный экземпляр «Бурана» хранили в монтажном цехе космодрома в Байконуре, но в 2002 году, после очередных настойчивых попыток «заокеанских друзей» приобрести этот металлолом, крыша и стены цеха, почему-то обрушились, надежно похоронив сам «челнок», а заодно и пять полностью укомплектованных ракет «Знергия», готовых к отправке «супостату».

Чете Еременко в это время тоже досталось. Байконур умирал. Сначала, рабочую неделю сократили до 3-х, а потом и до 2-х дней в неделю, и то, только до обеда. Пропорционально сократили и зарплату. А вот счета за служебное жилье, однокомнатную квартирку в гостинке приходили исправно. Потом появились перебои с электричеством и теплом. И это при суровых Казахстанских зимах с холоднючими ветрами. Потом проявилось «национальное самосознание коренных жителей», потребовавщих, чтобы «оккупанты убирались домой», а не разрушали экологию Казахстана. Доходило до того, что Василий, отказавшись от питания в столовой воинской части, брал свое продовольственное довольствие сухим пайком, чтобы было, что есть Маше, с 1993 года оказавшейся безработной.

Понятно, что долго так жить было невозможно, и в 1995 году Василий Николаевич подал рапорт о демобилизации. И тут началось… Сперва не хватило 14 месяцев выслуги для назначения пенсии в полном объеме, потом – не засчитали «боевые» за время службы в горячих точках. Войны, ведь там, никто не объявлял. Малярию, тоже отказались учитывать, как заболевание, связанное со службой. Мало ли где комар его укусил?

Но, Слава Богу, все документы выправили, пенсию, хотя и мизерную – выхлопотали. Можно и в путь. Домой, в Тушино, Московской области, где у Маши была однокомнатная квартирка. Оказалось, что она действительно – была. Хитрющий родственник ее давно продал. Так что и здесь, Еременки остались у разбитого корыта. А года были «лихие - девяностые».

Выручил сослуживец-татарин, не забывший командира. Переехать, правда, пришлось из России в другое государство, в Украину, в Симферополь. Здесь пригодился опыт спецназовца-Еременко, и он успешно проработал в частной охранной фирме целых четыре года. Да и Маша без дела не сидела, стала торговать на рынке специями. Зарабатывали они вдвоем неплохо, да и пенсию, хотя и копейки, но «соседняя империя» платила исправно. Постепенно наладился быт и «мигранты» стали подумывать о получении украинского гражданства. Уже и домик на окраине Симферополя присмотрели. Небольшой, на две комнатки с кухней, но с большущим персиковым садом.

В конце концов, «вид на жительство» был получен. И вдруг… Фирма, где работал Василий, оказалась в системе, чуть ли не международной мафии. Арест, СИЗО… Пол-года допросов и… «пшик». Предъявить ему ничего не смогли. Отпустили. И опять они у разбитого корыта.

Из Крыма пришлось уехать. Стремились в Киев, надеясь, что в крупном городе легче затеряться, да и с работой попроще. Так и нашли свое место в жизни, охраняя дачу старого друга. Денег он им не платил, но и летом, совсем с участка не выгонял, а только переселял в крохотный сарайчик, чтобы «глаза не мозолили ни ему, ни гостям». И на том спасибо. Так и дожили бы свой век, но вот – наказанье Господе – Машина болезнь.

Сказать, что рассказ Василия меня потряс – ничего не сказать…

* * *

После таких вот рассказов о человеческих судьбах, когда ты пропускаешь их через себя, когда ты невольно примеряешь, происшедшее с ним на себя, когда каждая клетка твоего мозга взрывается от негодования и возмущения несправедливостью судьбы – только тогда наступает «момент истины». И ты уже не замечаешь того, что ботинки у человека стоптаны, а куртка заштопана. Что шея торчит из ворота – голая, потому что шарф истлел… Уже не видишь следы унизительной нищеты, оскорбительной, по сути своей, и несправедливой, именно к этому человеку, потому что все сделанное им так и не привело его в когорту победителей. И выражением твоего протеста против этого фатума становится стремление сделать для него, что-нибудь хорошее. И только тогда ты сам можешь претендовать на то, что ты остался человеком.

* * *

- А, ну-ка, Маша, прилягте на кушетку, головой к окну. Расстегните ваш балахон и прилягте. – а сам устраиваюсь на стул, справа от больной.

Живот – огромный. Точно, как у беременной двойней на девятом месяце. Пупок торчит. Но он мягкий, в живот вправляется. Значит не метастаз.

- Машенька, надуй живот. А теперь в себя втяни, сколько сможешь…

И надулся, и втянулся.

Пальпирую, начиная с правой подвздошной области и продвигаясь дальше по часовой стрелке. Под руками – что-то плотное, малоподвижное, очень большое, но безболезненное… Нет, это не рак яичников. Сбрехали наши «братья по разуму» онкологи. Не вдохновил их внешний вид пациентов…

- Послушайте «люби друзи» - обратился я к супругам. – Давайте рассуждать вместе. Год назад «опухоль» уже была? Была. Пусть не такая большая, но была. За год она подросла? Подросла, но не так, чтобы уж намного… Короче. Я предлагаю операцию. Выхода другого не вижу. В конце концов, вы и сами понимаете, будь там то, что в справке написано – уже бы умерла.

* * *

Как и с каким диагнозом, я их положил в клинику, бессовестно фальсифицируя документацию (Прости меня Господи!). Как уговорил анестезиолога провести акционный, т.е. безвозмездный наркоз. Как мы всем отделением стаскивали для Маши лекарства и растворы. И как мы радовались, когда она выздоровела.

А на операции оказалось, что это была «здоровенная» забрюшинная опухоль – липосаркома. Потрудиться пришлось изрядно, но опухоли хорошо удалилась одним блоком с правой почкой, правой половиной толстой кишки и маткой с придатками. Еле этот препарат поместился в ведре, а когда взвесили, то потянул он на 11 килограммов.

* * *

Кто-то постучал в дверь кабинета, и, не дожидаясь разрешения, приоткрыл ее.

- Профессор, можно к вам? – в щель просунулась голова Василия.

- Мы тут выписываемся сегодня, так я это…. Поблагодарить хочу. Не откажите, прошу Вас.

В кульке были сочные красные яблоки и бутылка «Кагора».

- Что Вася, все Русановские Сады обшарил, пока яблоки нашел? Ну а «Кагор» к чему, лучше Маше его забери, а то деньги зря тратишь. Миллионер. Ел хотя бы сегодня?

- Профессор, прошу Вас. Не надо так. Я же от души. К тому же сегодня 19 августа, Спас… Яблочный. Сегодня яблочки в церковь нести надо, особенно тем, у кого детки умирали… И только с сегодняшнего дня и родителям умерших деток, которые ангелами стали, яблоки есть можно. Если раньше этого дня яблоко съешь – то ангелочек твой на небесах без радости останется. А «Кагор» вино церковное. Значит не вредное. Я вам не рассказывал, но у нас с Машенькой дочка-Светланка в три годика умерла. Рак крови – лейкоз. За три месяца сгорела. Врачи потом говорили, что это из-за того, что за год до беременности Маша под «облако» ракетного окислителя попала. А так это, или не так… Бог его знает. Так что помяните нашу девочку… А яблоки и вино я в церкви посвятил.

* * *

Эта бутылка «Кагора» долго стояла у меня в баре в кабинете на работе. И была она мне дороже модных виски, текил, ромов и марочных коньяков. И я знал, что если ее потрогать – то неизменно возникал образ двух старичков, трогательно поддерживавших друг друга, семеня стоптанными ботинками по дороге жизни…