Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Вместе

РОССИЯ БОЛЬНА.

Пётр Борисов
4 hrs

РОССИЯ БОЛЬНА образовательно. Среднее образование в России опустилось не на проценты, а в разы. Конечно, элита обучает своих детей здесь и за границей по высшему разряду, однако основное население России готовят только лишь для обслуги, для исполнения простейших операций, простейших действий, без всяких мыслительных действий и посягательств на инициативу. Сейчас уже подрастает дети тех 30-летних, кто первоначально не получил полноценное среднее образование, кто учился без Достоевского и Пришвина, Паустовского и Некрасова. Сейчас в школах уже не изучают основы высшей математики и кристаллическую решётку, спектральный анализ и синхрофазотрон. Типа, не надо..
Collapse )
Вместе

СВЕТЛАНЫ АЛЕКСИЕВИЧ «У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО»

Олег Мороз
15 hrs ·
7 февраля 2016 года

ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ БЕЗ ЦЕНЗУРЫ



ТО, ЧТО ВЫКИНУЛ ЦЕНЗОР ИЗ КНИГИ СВЕТЛАНЫ АЛЕКСИЕВИЧ «У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО»

«Кто-то нас выдал… Немцы узнали, где стоянка партизанского отряда. Оцепили лес и подходы к нему со всех сторон. Прятались мы в диких чащах, нас спасали болота, куда каратели не заходили. Трясина. И технику, и людей она
затягивала намертво. По несколько дней, неделями мы стояли по горло в воде. С нами была радистка, она недавно родила. Ребенок голодный… Просит
грудь… Но мама сама голодная, молока нет, и ребенок плачет. Каратели рядом… С собаками… Собаки услышат, все погибнем. Вся группа — человек тридцать… Вам понятно?
Командир принимает решение…
Никто не решается передать матери приказ командира, но она сама догадывается.
Опускает сверток с ребенком в воду и долго там держит… Ребенок больше не кричит… Ни звука… А мы не можем поднять глаза. Ни на мать, ни друг на друга…»
* * *
«Мы брали пленных, приводили в отряд… Их не расстреливали, слишком легкая смерть для них, мы закалывали их, как свиней, шомполами, резали по кусочкам. Я ходила на это смотреть… Ждала! Долго ждала того момента, когда от боли у них начнут лопаться глаза… Зрачки…
Что вы об этом знаете?! Они мою маму с сестричками сожгли на костре посреди деревни…».
* * *
«... Я написала бы о том, как пришла к бывшей партизанке… Грузная, но еще красивая женщина — и она мне рассказывала, как их группа (она старшая и двое подростков) вышли в разведку и случайно захватили в плен четверых немцев. Долго с ними кружили по лесу. Но к вечеру третьего дня их окружили. Ясно, что с пленными они уже не прорвутся, не уйдут, и тут решение — их надо убить. Подростки убить не смогут: уже три дня они ходят по лесу вместе, а если три дня ты рядом с человеком, даже чужим, все равно к нему привыкаешь, он приближается — уже знаешь, как он ест, как он спит, какие у него глаза, руки. Нет, подростки не смогут. Это ей понятно. Значит, убить должна она. И вот она вспоминала, как их убивала. Пришлось обманывать и тех, и других. С одним немцем пошла якобы за водой и выстрелила сзади. В затылок. Другого за хворостом повела… Меня потрясло, как спокойно она об этом рассказывала».
* * *
"Под Сталинградом было столько убитых, что лошади их уже не боялись. Обычно боятся. Лошадь никогда не наступит на мертвого человека. Своих убитых мы собрали, а немцы валялись всюду. Замерзшие... Ледяные... Я, шофер, возила ящики с артиллерийскими снарядами, я слышала, как под колесами трещали их черепа... Кости... И я была счастлива..."
* * *
"Наступаем... Первые немецкие поселки... Мы — молодые. Сильные. Четыре года без женщин. В погребах — вино. Закуска. Ловили немецких девушек и...
Десять человек насиловали одну... Женщин не хватало, население бежало от советской армии, брали юных. Девочек... Двенадцать-тринадцать лет... Если она плакала, били, что-нибудь заталкивали в рот…»
* * *
"Попали в окружение... Скитались по лесам, по болотам. Ели листья, ели кору деревьев. Какие-то корни. Нас было пятеро, один совсем мальчишка, только призвали в армию. Ночью мне сосед шепчет:
– Мальчишка полуживой, все равно умрет. Ты понимаешь...
– Ты о чем?
– Человеческое мясо съедобное. Мне один зэк рассказывал... Они из лагеря бежали через сибирский лес. Специально взяли с собой мальчишку... Так спаслись...
Ударить сил не хватило…"
* * *
"Партизаны днем приехали на конях в деревню. Вывели из дома старосту и его сына. Секли их по голове железными палками, пока они не упали. И на земле добивали. Я сидела у окна... Я все видела... Среди партизан был мой старший брат... Когда он вошел в наш дом и хотел меня обнять: "Сестренка!", – я закричала: "Не подходи! Не подходи! Ты – убийца!". А потом онемела. Месяц не разговаривала. Брат погиб... А что было бы, останься он жив? И если бы домой вернулся..."
* * *
"Утром каратели подожгли нашу деревню... Спаслись только те люди, которые убежали в лес. Убежали без ничего, с пустыми руками, даже хлеба с собой не взяли. Ни яиц, ни сала. Ночью тетя Настя, наша соседка, била свою девочку, потому что та все время плакала. С тетей Настей было пятеро ее детей. Юлечка, моя подружка, самая слабенькая. Она всегда болела... И четыре мальчика, все маленькие, и все тоже просили есть. И тетя Настя сошла с ума: "У-у-у... У-у-у..." А ночью я услышала... Юлечка просила: "Мамочка, ты меня не топи. Я не буду... Я больше есточки просить у тебя не буду. Не буду..."
Утром Юлечки я уже не увидела... Никто ее не нашел... Тетя Настя... Когда мы вернулись в деревню на угольки... Деревня сгорела... Тетя Настя повесилась на черной яблоне в своем саду. А дети стояли возле нее и просили есть..."

ОБЪЯСНЕНИЯ ЦЕНЗОРА, ПОЧЕМУ ОН ЭТО ВЫЧЕРКНУЛ
– Кто пойдет после таких книг воевать? Вы унижаете женщину примитивным натурализмом. Женщину-героиню. Развенчиваете. Делаете ее обыкновенной женщиной. Самкой. А они у нас — святые.
– Откуда у вас эти мысли? Чужие мысли. Не советские. Вы смеетесь над теми, кто в братских могилах. Ремарка начитались... У нас ремаркизм не пройдет. Советская женщина — не животное...
– Да, нам тяжело далась Победа, но вы должны искать героические примеры. Их сотни. А вы показываете грязь войны. Нижнее белье. У вас наша Победа страшная... Чего вы добиваетесь?
– Правды.
– А вы думаете, что правда – это то, что в жизни. То, что на улице. Под ногами. Для вас она такая низкая. Земная. Нет, правда – это то, о чем мы мечтаем. Какими мы хотим быть!
– Это – ложь! Это клевета на нашего солдата, освободившего пол-Европы. На наших партизан. На наш народ-герой. Нам не нужна ваша маленькая история, нам нужна большая история. История Победы. Вы никого не любите! Вы не любите наши великие идеи. Идеи Маркса и Ленина.
Вместе

Я против Хусейнова, хотя статьи его не читал

Я против Хусейнова, хотя статьи его не читал! :-) :-) :-)

Гасан Гусейнов: Клоачный бес в очажном дыму

АВТОР

Статья дня

Оригинал

Филолог Гасан Гусейнов размышляет о том, почему «инородцам» на пространстве бывшей империи советуют попридержать язык.

Когда я впервые услышал от совсем еще молодого тогда Фазиля Искандера слово «очажный», я прямо вздрогнул, настолько оно казалось мне прекрасным с того дня, как впервые прочитал его, кажется, у Афанасьева в «Поэтических воззрениях славян на природу». Но у Афанасьева речь была о мифологическом персонаже, очажном бесе, домовом, который сгорал вместе с домом, если случайно выдувал из очага искру в избу, а Искандер говорил о прозаическом очажном дыме. Кто-то первым принес в русскую речь другие похожим образом образованные слова иностранного происхождения — винтажный, например, или авантажный. Или багажный. Багаж таких слов и согревает, и заставляет задуматься, как вообще люди обходятся со своим знанием родного языка, во что они его обращают.

Русскую пословицу «язык до Киева доведет» один знаменитый историк толковал в том же смысле, в каком говорят, что все дороги ведут в Рим. Иначе говоря, в главный, каким был тогда Киев, город русского мира можно добраться, задавая людям вопросы и получая на них понятные ответы.

Когда государственный центр Руси сместился к Московскому царству, смысл пословицы перестал быть понятным. С какой стати язык должен доводить кого-то до Киева? Тем более, что появилась еще она пословица — «в огороде бузина, а в Киеве — дядька», которую знает в наше время куда больше людей, чем ту, другую, про язык, доводящий до Киева. «В огороде бузина, а в Киеве — дядька» говорит о бессвязности и алогизме. В некотором смысле, это — пословица-антоним первой. Так и с сегодняшним именем «Киев» в текущем русском языке на пространстве бывшего СССР. Не раз и не два слышал я, как осекаются говорящие, начав, было, произносить эти пословицы. Ни бузины в огороде нет, ни, тем более, дядьки в Киеве. Какая-то заноза не позволяет им с прежней легкостью высказываться ни о пользе разумной коммуникации в первом, ни о нищете бессвязной речи во втором случае.

Вспомнились мне два случая из жизни. Первый эпизод растянулся между 1984 и 1988 годами. После в остальном очень удачной операции мне, шесть лет проработавшему преподавателем в ГИТИСе им. А. В. Луначарского, задели голосовые связки, так что о лекциях речи быть не могло. По большому, очень большому блату отец устроил меня на работу в Институт мировой литературы имени Горького, где замдиректора был человек, считавшийся одним из главных идеологов правого почвенничества, — Петр Васильевич Палиевский. До встреч в 1984 и 1988 году мы пересекались всего раза два — на знаменитой дискуссии «Классика и мы», которая прошла в Центральном доме литераторов имени А. А. Фадеева 21 декабря 1977 года, и на торжественном собрании в МГПИ имени В. И. Ленина по случаю 85-летия нашего общего учителя осенью 1978 года. Палиевский этих пересечений и обмена резкими суждениями в ЦДЛ, скорей всего, не запомнил. Мало того, услышав, чем я занимаюсь, попросил дать статью в институтский альманах «Контекст». Мне тогда как-то не было понятно, что само это название дали альманаху ИМЛИ в пику слову «текст» в том понимании, которое было свойственно московско-тартуской структурно-семиотической школе. Палиевский в 1984 году говорил со мной как с подающим надежды «националом», представителем не слишком заметного в позднесоветской Москве азербайджанского меньшинства, успешно ассимилированным, уже не имевшим следов акцента в речи, вполне перешедшим на русский язык. Его немножко, но не сильно, коробило еврейское происхождение моей мамы: тогда в академическом, издательском и при других делах в СССР было слишком много евреев, чтобы вскидываться по такому мелкому поводу.

Встреча 1984 года запомнилась еще тем, что Палиевский снизошел ко мне: ведь он был звездой литературоведения и публицистики, а я был никто. Путь наш шел от Никитских ворот к метро, к Пушкинской площади, и вот на тебе, не успели мы выйти на Тверской бульвар, как наперерез нам кинулись две средних лет женщины: «Здравствуйте, Гасан Чингизович! Как мы рады вас видеть!» Мы даже обнялись, они побежали в сторону Никитских ворот, а мы пошли дальше. Но не прошли и двадцати шагов, как еще одна группа людей, на этот раз это были в основном немолодые, хорошо одетые мужчины, с такой же радостью кинулась мне навстречу. Обниматься мы не стали — их было человек 6–7, и они тоже явно торопились в сторону Никитских ворот. Я знал, куда. А Палиевский не знал, что и думать. «Этот кавказец, небось, заказал массовку, чтобы пофорсить передо мной!» Потому что ближе к Пушкинской навстречу нам кинулась еще одна группа, человек пять в ней было. И снова — объятья и пожелания доброго здоровья. Сам я в ответ только хрипел и сипел, но все-таки объяснил при прощании побледневшему от досады Палиевскому: «Петр Васильевич, я не нарочно: это мои бывшие студенты-заочники приехали в ГИТИС на сессию…» Долгих четыре года после этого мы с Палиевским не общались. Пока не грянула осень 1988 года, когда вышли две мои статьи о советском русском языке, который тогда, с легкой руки француженки Франсуазы Том, называли «деревянным» — прямо как тогдашний советский рубль. А обсуждалась в тех статьях — в «Веке ХХ и мире» и в «Знании — силе» — опасность полуязычия, или неполного владения языком для нужд общения и понимания, ну и о последствиях такого полуязычия. Одна заметка так и называлась «Речь и насилие».

И вот мы снова, как четыре года назад, выходим с Палиевским из ИМЛИ и бредем по Тверскому бульвару к Пушкинской площади. Голос ко мне почти вернулся. Беседуем о недавно вышедшей книге «Дерзание духа», посвященной биографии нашего общего учителя. Название, говорю, мне не нравится, слишком бравурное, учитывая судьбу ее героя. Мы оба вспомнили 85-летие знаменитого человека, на котором я, аспирант, не выступал самочинно, а только зачитывал разные греческие и латинские приветствия, а Петр Васильевич в ударном докладе назвал юбиляра «не немецким профессором, не Гегелем каким-нибудь, а донским казаком». Юбиляр, усмехнувшись, откликнулся тихим голосом: «Да какой там казак! Я ж был дезертиром!» Правда, пошутил я, в дезертирстве ведь тоже есть дерзание. Тяжелым взглядом посмотрел на меня Петр Васильевич: «Да, и знаете, что я хотел вам сказать, пока не забыл? Человек с вашей фамилией должен трижды подумать, прежде чем писать статьи о русском языке».

В стране гремела перестройка, и на это можно было ответить сразу, без подтекстов.

— Петр Васильевич, а разве это не расизм?

— Да хоть бы и расизм. Занимались бы классикой. Нам важно сохранить очаг национальной культуры. Иначе мы все утонем в этом вашем полуязычии.

— Не в «вашем», Петр Васильевич, в нашем, в нашем.

— А мне хотелось бы разделить.

Разделение это шло и раньше. Мне сразу пришел на память литературовед Станислав Джимбинов, с которым меня познакомили в начале 1970-х мои учителя. Он написал книгу о русской литературе и философии, но подписал ее псевдонимом «С. Калмыков». Он угадывался как игра слов только для знавших, что Джимбинов был «из калмыков». Но фамилия-то довольно распространенная. Зачем, спрашиваю, вы вообще взяли псевдоним — при такой хорошей и редкой фамилии.

— С такой фамилией неловко мне как-то было выпускать книгу о русской литературе. Хорошо тем, кто занимается античностью, можно с любой фамилией, а русская литература все-таки — особый мир.

Мне и тогда, в конце 1970-х, показалась странной эта интерпретация: ведь есть же Лотман, Гаспаров, Эйхенбаум…

— Есть-то они есть, но они — евреи, а не нацмены.

Этот печальный разговор с Джимбиновым тоже всплыл в памяти в конце 1980-х.

Вскоре стало ясно, насколько ближе к духу грядущего века был тогда П. В. Палиевский, чем я. За тридцать следующих лет, вместе с советской многие интеллектуалы выкинули в отхожее место последние ошметки и прежней имперской идеологии. Заменить ее захотели идеологией закрытого национального мира.

Даже просвещенные критики и советского века, и первых трех десятилетий века постсоветского, поддаются дикарству, привязывающему язык к этносу. Когда это происходит в бывшей колонии, чей язык едва выжил за советский век (как в Беларуси, например), это может казаться детской болезнью. Другое дело, когда во второй по величине глобальной империи интеллектуалы роняют слова и мысли о том, что есть этнос — хозяин русского языка, а вот инородцам, позволяющим себе судить о состоянии дел с языком на пространстве бывшей империи, следовало бы попридержать язык.

«Хотят ли русские войны?» — спрашивал Евгений Евтушенко. В начале 1960-х вышла пластинка, на которой эстонский баритон Георг Отс пел эту песню, кажется, на пяти языках. И эстонец Отс, и впервые исполнивший песню еврей Марк Бернес, несмотря на запись в паспорте, тоже были тогда русскими, потому что это был для них синоним советскости.

Вот почему, когда советский дымоход закрылся, очажным дымом этничности заволокло избу и двор. Казалось бы, почему бы «россиянами» не заменить старых «советских»: тут тебе и просто русские, и не русские, но граждане России. Некоторые русские успели, однако, возненавидеть это слово: с какой стати снова делиться идентичностью с бывшими колониями? Получается, что какой-нибудь бурятский или татарский россиянин берет двойную идентичность, а русский россиянин — одну-единственную! Да еще и за советский век с него то и дело спрашивают.

Давайте уж мы сами разберемся, кто тут русский, а кто нет, а инородцев и спрашивать не станем, будь они трижды русскоязычными.

Так начинался первый постсоветский проект, проект Русского Мира. В этом мире, вопрос «хотят ли русские войны» не задавали бы ни бурятам, ни калмыкам, ни татарам, ни евреям, а только строго по советскому паспорту с его графой «национальность».

— Человек с вашей фамилией должен трижды подумать, прежде чем писать о русском языке!

В трещину между теми, кто согласен с этим высказыванием, и теми, кто не считает его приемлемым, и выливает клоачный бес старую империю.
Вместе

Если в кране нет воды

Электричества у нас не бывает по 2-3 часа довольно регулярно.

Во-первых , безработный народ черный тауншипов проявляет чудеса смекалки для подсоединения к электросети, минуя электросчетчики... Во времена моего детства в послевоенные годы таким же образом действовали жители московских бараков.

Во-вторых, в Полокване, столицы провинции Лимпопо, народу и промышленных/торговых предприятий стало больше, энергетических мощностей не хватает....

В этой сложной ситуации единственная электрическая компания играет с городом в шахматы: ходом коня (или двух-трёх коней одновременно?) выключает подачу электроэнергии в различных участках города. Некоторые находят в этом положительный момент: можно оторваться от Интернета и вновь вернуться к чтению книг.

... Уже третья декада октября, а в провинции не было ни капли дождя. Именно поэтому у нас прекращают подачу воды. На сегодня воды уже нет три дня... Это хуже отсутсвия электричества: при температуре 32-35 градусов Цельсия трудно быть без душа. У многих в городе есть скважины, но подземная вода требует обработки перед употреблением в пищу.У нас есть бассейн, из которого можно брать воду для мытья и туалета. Воду для питья я покупаю в магазине. Иногда моя Татьяна отказывается готовить: мытье посуды водой из бассейна требует споласкивания её - это уже превращает её жизнь в довольно скучное занятие в жаркое время. Меня направляют закупать готовую еду. Я нашёл, что кафеюшка при ближайшей к нам банзозаправочной станции торгует вполне приличной едой. Замечу, что являюсь, пожалуй, единственным белым покупателем в этом кафе.

Вспоминаю месяцы одинокой жизни в Ниамее, столицы Нигера... Проблем с водой или электричеством там не было . Было трудно в месяцы, когда уезжала Татьяна с детьми. Мой слуга Муса убирал дом и стирал бельё. Проблема была с питанием: зарплаты у нас нас было мизерные - я не мог позволить себе ходить ежедневно во французский ресторан обедать. Около моего дома черный предприниматель построил из старого ржавого рифленого железа ресторан под открытым небом. В городе было много мух, а потому риск получить амебиазиз или брюшной тиф был довольно высок. В связи с этим в ресторане я отваживался брать только кусок мяса с огня и картофель из кипящего масла. И пиво в закупоренных бутылках.
Вместе

Юрий Дудь призывает своих подписчиков выйти в субботу на проспект Сахарова

По мнению блогера, это необходимо сделать в качестве жеста поддержки арестованных и против злоупотреблений силовиков.

Пост с призывом выйти на проспект Сахарова недавно появился в Instagram Дудя. Один из самых популярных российских видеоблогеров, у которого больше 5 миллионов подписчиков в YouTube и 2 миллионов в Instagram, констатировал, что сейчас аполитичная позиция стала стыдной. Дудь напомнил о событиях последних недель, когда на акциях протеста в центре Москвы силовики избивали людей, а также об административных арестах студентов. Отдельно он упомянул об уголовном деле о массовых беспорядках и полицейском, якобы пострадавшем от брошенного в его сторону бумажного стаканчика или алюминиевой банки. Мэра Москвы Сергея Собянина блогер назвал «оторванным от жизни людей» из-за его заявлений в поддержку действий полиции. «Жернова такой стабильности – штука, которая рано или поздно начнет перемалывать всех» — написал Дудь. Он пообещал выйти на проспект Сахарова и подчеркнул, что от количества неравнодушных людей зависит будущее страны.

Юрий Дудь и ранее высказывался по острым общественно-политическим темам, в частности, выступал в защиту сестер Хачатурян, обвиняемых в убийстве отца.
Вместе

Наказанный народ. Немцы.3

Отец вернулся вечером. Мы тогда в Заистоке жили и вдруг к нам поздно вечером заходит мужик: грязный, заросший, вшивый. Я бросилась к нему, говорю: папа! Мама испугалась даже. Рядом с нами по соседству жил участник войны, пришел с фронта, он в МВД работал «медвежатником» и говорит соседям: немец сбежал. И через сутки пришла милиция. Они папу избили и забрали с собой. Папа показал бумажку, которую ему дали в трудармии, а милиционер ее разорвал и бросил. Мама позже эти бумажки собрала.Collapse )
Вместе

Такой народ ему не нужен

https://echo.msk.ru/blog/serpompo2018/2450093-echo/

Протестующим против завоза московского мусора в архангельский Шиес (кстати, почему об этом молчит протестная Москва?) не дали обратиться к Путину на его «прямой линии». Да и сам он не настаивал. Не захотел выслушать и напрямую пообщаться с пятью сотнями отважных людей – гордостью России. Архангельск и есть пример настоящей, живой страны.

Лучше, конечно, раз в несколько лет вещать на постановочных митингах, куда сгоняют бюджетных рабов. Это спокойно, безопасно, дает иллюзию близости к народу.

С другой стороны, что Путин может сказать протестующим в Шиесе? Что его мафиозное правление и породило очередную воровскую «реформу», теперь мусорную?

Все его чекистское нутро возмущено тем, что люди собираются и сообща отстаивают свои права против «государства», которое Путин понимает как священную частную лавочку для себя и своих друзей. Выступать против «государства» — не по «понятиям», народ должен просить, просить, просить. И ждать решения «властей». А вот черта лысого тебе!

Граждане из Шиеса, где рождается новая, демократическая Россия, которая придет на смену путинской, нашли единственно правильный путь – обратились к народу. Через голову того, кто считает себя сердцевиной народного интереса. Наглядно показав, что не связывают будущее своей страны с Путиным.

Страх перед проснувшимся народом. Отказ разговаривать с ним говорит о слабости. Это еще не конец подлой воровской власти, но точно начало конца.

Вместе

Где могила Мандельштама?

Где могила Мандельштама? Братская могила во Владивостоке. Богом забытое место, не добраться. Даже дата смерти великого русского поэта сейчас под сомнением. А этот упырь Павленко лежит себе на Новодевичьем под памятником работы великого Коненкова.

К чему я это вспомнил? Вчера на Троекуровском кладбище похоронили другого упыря - Филиппа Бобкова. Пару дней назад в Москве "в окружении любящей семьи" на 94 году жизни скончался начальник 5 управления КГБ, отвечавший за борьбу с инакомыслием. Именно он травил Бродского и Солженицына, принимал решение о высылке из страны Вишневской и Ростроповича, отправил в ссылку в Горький Сахарова. И вплоть до своей смерти этот человек был уверен, что всё делал правильно. Они-де враги России и "сотрудничали с Америкой". В интервью 1998 года он даже Евтушенко в американские агенты записал.


Collapse )
Вместе

«Ни разу не слышал, чтобы кто-то из командиров поминал на передовой имя „великого вождя“» - ЧАСТЬ 3

***

Сегодня я узнал одну страшную, тяжелую историю. Семья известного врача — мать, отец и трое детей. Осенью прошлого года они не успели уехать из Крымской до прихода немцев. И вот стали жертвой трагедии. Всю зиму родители прятали своих детей от немцев, через знакомых врачей достали справки, что в доме больны туберкулезом. Немцы из комендатуры прикрепили к дверям табличку: «Посещение запрещено. Туберкулез». Несколько раз заявлялись пьяные казаки, представители местных властей, искали старшую двадцатилетнюю дочь. Их не пугал туберкулез. Девушку прятали под полом, в шкафу, под кроватью. Измученная преследователями, она хотела искалечить себя, чтобы избавиться от опасности быть угнанной в Германию. Она ошпарила кипятком себе руки, чтобы стать неработоспособной. Как ждала эта семья нашего прихода! Но за день до освобождения станицы девушка погибла при нашей бомбежке. Бомба, которая несла освобождение, принесла ей смерть. После освобождения станицы, уже во время немецкой бомбежки, был убит отец этой девушки, доктор. Сына мобилизуют сейчас в армию. А несчастная мать после таких невыносимых страданий потеряла рассудок. Что будет с оставшимся младшим сыном, никому неизвестно.


Collapse )