Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Вместе

Известная пианистка Вера Лотар-Шевченко провела 13 лет в лагерях.

                                           


Известная пианистка Вера Лотар-Шевченко провела 13 лет в лагерях. После освобождения она устроилась в музыкальную школу. Скопив денег она смогла купить себе шубу. И вот как-то поздним вечером догоняют ее два бандита, нож к горлу и говорят:

«Раздевайся! Гони шубу!»

«Чего?! Это моя первая одежда после лагеря!»

— вместо того чтобы испугаться, впала во гнев Вера Августовна. Бандиты растерялись:

«А ты где сидела? Кто был начальником?»

Разговорились, нашли общих знакомых. Потом они галантно проводили ее домой и сказали:

«Извини, не знали. Ходи в своей шубе спокойно. Больше тебя в этом городе никто не тронет!»

С именем Vera Lautard (в СССР - Вера Августовна Лотар-Шевченко) сейчас, после семи Международных конкурсов пианистов памяти Веры Лотар-Шевченко связаны тысячи ссылок в Интернете.
Феноменальна, беспримерна судьба пианистки, приехавшей перед войной в СССР, прошедшей многолетний ад ГУЛАГа.
- Вера Августовна Лотар-Шевченко была арестована 02.03.1942, осуждена 24.02.1943 - Особым совещанием при УНКВД СССР по Челябинской области /номер статьи УК РСФСР - 58-10 ч.2/, мера наказания - 8 лет л/св (лишение свободы), наказание отбыла 23.01.1950 г., судимость снята по Постановлению от 29.03.1955 г., умерла Вера Лотар-Шевченко 10.12.1982, дата реабилитации - 31.03.1989.
Беспримерная судьба, поскольку после этого ада она вновь поднялась в качестве концертирующей солистки. Благодаря фантастическим - работоспособности, музыкальной памяти, преданности музыке и своему таланту. И вопреки трагическому пути от детства вундеркинда на Средиземноморье, концертов в Италии, в европейских столицах до потери семьи, лагерей и последующей жизнью с тенью бывшей ЗеКа. «Не замечаемой» музыкальным бомондом СССР, непонятной со своей "не советской" фортепианной школой.
Нижний Тагил, Свердловск, Барнаул, Новосибирск. Разъездная работа в филармониях на задворках и редкие концерты в больших городах и столицах...
Её жизнь можно без преувеличения называть подвигом. Подвигом, питаемым страстью к Музыке.
***
Я подростком обучался музыке у Веры Августовны в Нижнем Тагиле, когда она восстанавливала технику и ещё только мечтала устроиться солисткой в филармонию. В Свердловск она тогда могла наезжать, но без права ночёвки.
Сейчас, накопив большой архив публикаций, воспоминаний людей, знакомых с В.А. Лотар, и множество заметочек (практически всё, что выуживается из Сети), могу доложить, что в биографии, "портрете" пианистки существует масса многократно "реплицируемых" неточностей. Это видно и в Википедии, и на сайте Конкурса её памяти, даже, местами, в воспоминаниях близко знавших Веру Лотар людей.
Достоверной, полноценной биографии пианистки ещё нет!
В особенности это относится к периоду её жизни "до Нижнего Тагила".
Прискорбно (унизительно для всех нас!), что до сих пор нет доступа к материалам на репрессированных лиц.
Пока неизвестна судьба документов, которые могли оказаться у покойного уже приёмного сына В.А. - Олега Шевченко, принявшего имя "Денис Яровой" и ставшего самым именитым скрипичным мастером в СССР.
И почти сплошное "белое пятно" - юность, молодость, подробности личной жизни, профессиональное обучение, концертная деятельность - до приезда Веры Августовны с Владимиром Яковлевичем Шевченко и детьми в СССР.
Слава Интернету! - в этом раннем периоде, в отличие от ГУЛАГовского, удаётся делать находки. Но начало 20-го века ещё крайне мало "оцифровано"! А то, что удаётся извлечь, ставит под сомнения привычное в публикациях жизнеописание пианистки.
Немного интриги! В публикациях (даже во французской прессе с подачи российских обществ и организаторов концертов во Франции) Vera Lautard (написание имени часто искажают!) - французская и российская пианистка. (И я учился у "француженки"!).
Но вот, газета Le Figaro (Париж), 1920 г. - "Une jeune pianiste italienne qui nous arrive précédée d'une belle réputation en son pays, Mlle Vera Lautard, donnera quatre concerts à Paris". В Париже концертирующую Mlle Vera Lautard считают итальянской пианисткой!
Есть и другие свидетельства "итальянской" молодости Веры Лотар. Со временем я выложу в Сеть то немногое новое, что накопал. Увы, делать строгие и достоверные заключения пока рано. Если более-менее ясно с концертами молодой Лотар в Италии, то крохи биографических сведений пока не подтверждены документами. ("Музыковедческий" уровень выловленного с видимыми неточностями может подвести. Не физика, привычная мне).
Думаю, у Веры Августовны были причины не акцентировать внимание на "итальянской молодости".
***
Эта страница в Facebook создана в надежде собрать новые кусочки мозаики для будущих биографов пианистки.
Нет сомнения, что в знающем языки и активно передвигающемся по планете молодом поколении найдутся музыковеды и просто энтузиасты, чтобы извлечь из архивов, периодики, специальных изданий Италии, Франции, СССР документальные подробности биографии Веры Лотар-Шевченко.
Разумеется, пригодятся и личные воспоминания, ссылки на новые публикации.
Остаётся мало людей, знавших или хотя бы слышавших в концертах В. Лотар.
Поисковики и их автоматические оповещения по запросам выдают, в основном, сведения по следам выступлений лауреатов Конкурсов или по перепечаткам в блогах. А из прошлого Лотар выудить новое (для меня), хотя бы несколько слов, уже практически не удаётся.
Большие резервы поиска - в доступе к конкретным архивам и в получении текстов на коммерческой основе.
Вместе

Катя Гердт, с праздником - и с днем рождения Булата Шалвовича и мамы...


"Слишком много всяких танков, всяких пушек и солдат.
И военные оркестры слишком яростно гремят,
и седые генералы, хоть и сами пули льют, —
но за скорые победы с наслажденьем водку пьют.
Я один. А их так много, и они горды собой,
и военные оркестры заглушают голос мой."
И это он еще не видел нынешнего позора...
День рождения Окуджавы сегодня.
А фотография - из 1984 года: выступление в АТЭПе, где работал мой отец. Вел этот вечер Зиновий Гердт, как вы догадались.
Катя Гердт, с праздником - и с днем рождения Булата Шалвовича и мамы...
Вместе

История одной песни.




В семье Газдановых из села Дзуарикау в Северной Осетии было семеро сыновей.Один погиб в 1941 под Москвой.
Еще двое — при обороне Севастополя в 1942.

От третьей похоронки  умерла мать.

Следующие трое сыновей Газдановых пали в боях в Новороссийске, Киеве, Белоруссии.

Сельский почтальон отказался нести похоронку на последнего, седьмого сына Газдановых, погибшего при взятии Берлина.
И тогда старейшины села сами пошли в дом, где отец сидел на пороге с единственной внучкой на руках.
Он увидел их, и сердце его разорвалось...

В 1963 году в селе установили обелиск в виде скорбящей матери и семи улетающих птиц.

Памятник посетил дагестанский поэт Расул Гамзатов.
Под впечатлением от этой истории он написал стихотворение. На своем родном языке, по-аварски.


И, к счастью, у этого стихотворения есть качественный перевод на русский.
Его сделал Наум Гребнев, известный переводчик восточной поэзии.
Он учился в Литинституте с Гамзатовым после войны и дружил с ним.

Этот перевод всем вам знаком.

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?

Летит, летит по небу клин усталый — 
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый — 
Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.

Стихотворение попалось на глаза Марку Бернесу, для которого война была глубоко личной темой.
Он обратился к Яну Френкелю и попросил сочинить музыку для песни на эти строки.

Но с музыкой у композитора дело пошло не сразу.
Тут, чтобы снять пафос, нужно рассказать о некоторых курьезных моментах.

Во-первых, на обелиске в память о братьях Газдановых в качестве птиц были гуси.
Расулу Гамзатову сложно было подобрать по-аварски рифму к слову «гуси», и он специально звонил в министерство культуры Северной Осетии с просьбой заменить «гусей» на «журавлей». И ему разрешили.

Во-вторых, в оригинальном тексте стихотворения и перевода было: «Мне кажется порою, что джигиты»...
Это Бернес попросил заменить «джигитов», на «солдат», чтобы расширить адрес песни и придать ей общечеловеческое звучание.

И еще: в тексте, который Бернес подготовил для песни, была опущена познавательная лингвистическая строфа: «Они летят, свершают путь свой длинный, и выкликают чьи-то имена. Не потому ли с кличем журавлиным от века речь аварская сходна?»

Как бы то ни было, для композитора Яна Френкеля война тоже была личной темой.
В 1941–1942 годах он учился в зенитном училище, а позднее — тяжело ранен.


Через два месяца после начала работы Френкель написал вступительный вокализ и тут же позвонил Бернесу.
Тот приехал, послушал и расплакался.
Френкель вспоминал, что Бернес не был человеком сентиментальным, но плакал, когда его что-то по-настоящему трогало.

После этого работа над записью пошла быстрее. Но не только из-за вдохновения.
Бернес был болен раком легких.
После того, как он услышал музыку, он стал всех торопить.
По словам Френкеля, Бернес чувствовал, что времени осталось мало, и хотел поставить точку в своей жизни именно этой песней.

Он уже с трудом передвигался, но, тем не менее, 8 июля 1969 года сын отвез его в студию, где Бернес записал песню.
С одного дубля.

Если вы послушаете эту песню в его исполнении, то многое почувствуете в голосе и интонациях Бернеса.
Эта запись действительно стала последней в его жизни —  Бернес умер через месяц, 16 августа.


Через несколько лет после появления песни «Журавли» в местах боев 1941–1945 годов стали возводить стелы и памятники, центральным образом которых были летящие журавли.

И мне лично кажется, что образ белых журавлей снова может стать нашим общим символом памяти о всех солдатах, погибших в Великую Отечественную войну.
И не только солдатах.
И не только в эту войну.

В Европе и англоязычном мире есть узнаваемый имидж: мак, который символизирует и цветок, и кровавый след от пули.
Это знак памяти о всех погибших во всех войнах и призыв: Never Again.
За этим маком стоит своя пронзительная история и свое стихотворение.
Но у нас это стихотворение и эта история неизвестны, эти маки нельзя просто «пересадить» на нашу почву.

Но у нас есть белые журавли.
Которые могут служить воплощением простого человеческого лейтмотива:
«Я помню. Я скорблю о каждом погибшем.
Я сделаю все, что в моих силах, чтобы война никогда не повторилась».

P.S. Не только прочитать но и дать прочесть другим!
Вместе

ПОКЛОН - Виктор Шендерович

Гуляя недавно по Тель-Авиву, я вспомнил свой первый приезд сюда – и понял, что никогда не рассказывал эту документальную байку. А такое не должно пропадать! 

…В середине 1990-х, едва Россия наладила дипотношения с Израилем, какие-то шустрые продюсеры быстренько придумали и провели большой концертный тур  «Вокруг смеха в Израиле» - выездной вариант популярной в ту пору телевизионной программы.

Принимающую сторону представлял Игорь Губерман, от России радовали глаз сам Сан Саныч Иванов (ведущий программы) с группой артистов и писателей: Новикова, Нахим Шифрин, Фарада...  Звезды, короче. Ну, и в виде гарнира – мы с Игорь Иртеньев, Вишневский, еще кто-то… Вот честно – всех не упомню!

Главное – нас было много.  Это было то, что на концертном сленге называется «сборняк» (не путать с «сольником»). Выступать надо было коротко, чтобы уложить концерт в какие-то вменяемые сроки...
Решили так: артисты – по 15 минут, литераторы – по 10, да и хорош. В этом раскладе концерт худо-худо влезал в три с половиной часа…

Концерт вел Иванов. В первом же городе, объявив самого себя, он зафигачил целое отделение, минут на 45. 

- Сан Саныч! – сказали мы ему после концерта. – При всем уважении… 15 минут, не больше!
Иванов посмотрел на нас ласково-иронично и кивнул.

В следующем городе, он вышел к микрофону - и исполнил все то же самое, до секунды. И на следующий день еще раз. И еще раз, и еще…

На сцену Иванов к тому времени выходил уже лет пятнадцать, и у микрофона в голове у него просто включался трек. И пока трек не заканчивался, Сан Саныч со сцены не уходил. Корректировать текст он был не в силах, ибо сильно пил, и если бы сбился, то сбился бы совсем. Работал на автомате, а автомат был заведен на 45 минут.

Увещевания не помогали. В одном из городов, на выступлении Клары Новиковой, выступавшей последней, просто погас свет – владелец зала, марокканец, подождал минут десять после времени конца аренды - да и повернул рубильник. «Не мог щадить он нашей славы»...

Сан Саныч в ответ на наши истерики доброжелательно кивал и иронично улыбался, а назавтра снова выходил на 45 минут. Отогнать его от микрофона можно было только со скандалом, но на это никто не решался…

Хуже всех было Игорю Мироновичу Губерману. Мы-то исходили нервами за кулисой, а он – принимающая сторона – день за днем сидел на сцене и раз за разом с каменным лицом слушал ивановский трек.

И вот на пятый раз, дождавшись ухода Иванова со сцены, Губерман вдруг сказал, обратившись в зал:
- А я загадку написал. Загадать?
И зал радостно крикнул «да».
И Губерман загадал загадку:

- Продолговат и плодовит,
В любимом деле неуклончив,
На выступлениях стоит
И плавно кланяется, кончив!

Зал грохнул смехом.
И тут – надо отдать должное Сан Санычу Иванову. Он вышел из-за кулис и поклонился…
Вместе

В ПРЕДДВЕРИИ ДНЯ ПОМИНОВЕНИЯ: Я ПРОТИВ КОМЕРСАЛИЗАЦИИ И ПОБЕДОБЕСИЯ

Прекрасный Лев Рубинштейн:
В преддверии известной даты мне хочется уже в который раз напомнить мое давнее эссе:
*. *. *
Ну, разумеется, радио. Радио, неизбежно висящее на кухонной стене и не умолкавшее ни на миг, пело и играло нам эти песни с утра и до позднего вечера. Это не было ни искусством, ни культурой, ни поэзией, ни музыкой. Это было чем-то существенно большим - неумолчным фоном повседневности. То есть самой повседневностью, неотделимой от процесса чистки картошки или купания младенца в корыте, коммунальной склоки или запаха маминого борща.
Но и не только радио. Разве ж забудешь одноного дядю Сережу, которого на все семейные праздники вся квартира зазывала с его трофейным аккордеоном. Это такое было счастье! Для детей особенно. Для взрослых, кажется, тоже. "И пока за тума-анами видеть мог паренек", - пел дядя Сережа, и все ему подпевали. Тогда слова песен знали практически все.
Я тоже пою иногда эти песни. И в детстве, и теперь. И ловлю себя на том, что в своем пении я невольно подражаю не певцам из радиоточки, а дяде Сереже, вносившем в свою певческую манеру слегка дворовые, чуть-чуть приблатненные интонации.
Я думаю, что годы войны были самыми несоветскими годами за всю советскую историю. Это был единственный эпизод советской истории, когда практически совпали по большинству пунктов интересы государства и общества, государства и отдельных людей. Все было предельно понятно и ясно: на нас напали, нас хотят уничтожить, мы должны сражаться, чтобы спасти и защитить наши дома и наших родных. Хотя объективно получалось так, что спасали заодно и политбюро, и товарища Сталина, и НКВД, и колхозы, и Гулаг.
Вот и расцвела тогда пышным цветом песенная лирика. И ничего похожего по силе и достоверности не было ни до войны, ни после нее.
На короткое время искренность, талант и властный заказ самой эпохи ничуть не противоречили друг другу, а лишь обогащали друг друга каким-то дополнительным содержанием.
О чем эти песни? Да об одном и том же. Они были подчинены единому канону, но не тому ГОСТу, в соответствии с которым производилось большая честь советской художественной продукции, а канону глубинному, фольклорному.
Вот, сравните: "Лети, мечта солдатская, к дивчине самой ласковой, что помнит обо мне" - "Всю нежность свою, что в смертном бою, солдат, сберегли мы с тобой, мы в сердце своём жене принесём, когда мы вернёмся домой" - "И каждый думал о своей, припомнив ту весну. И каждый знал - дорога к ней ведет через войну". - "Ты ждешь, Лизавета, от друга привета и не спишь до рассвета, все грустишь обо мне. Одержим победу - к тебе я приеду на горячем боевом коне". - "Чтоб все мечты мои сбылись в походах и в боях, издалека мне улыбнись, моя любимая". - "Мне нелегко до тебя дойти. Ты меня, родная, жди и не грусти. К тебе я приеду - твоя любовь хранит меня в пути". - "Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь. И поэтому знаю, со мной ничего не случится". - "Мне в холодной землянке тепло от твоей негасимой любви".
Может показаться, что все эти песни на одно лицо. Но они все разные, потому что все они настоящие. А настоящее всегда неповторимо, как походка, как интонация, как тембр голоса.
Вспомните слова этих песен. Вы не найдете там ни Сталина, ни Ленина, ни ВКПб, ни колхоза-совхоза, ни пятилетки в четыре года - нету там ничего, что бы отдаленно указывало на конкретные реалии агитпропа и Совинформбюро 40-х годов.
Нету в этих песнях никакой руководящей роли партии и правительства. А есть там другая руководящая роль - руководящая и направляющая роль мужества, разлуки, смертельной опасности, ожидания, верности, любви и надежды. И всего лишь. И это самое "всего лишь" так трогало сердца людей в те годы, так трогает и теперь.
Если попробовать вынуть эти песни из исторического контекста, не будет даже и понятно, в какое время и о каком времени они поются и о какой из войн идет речь. О чем речь? О чем и во все времена - "о службе морской, о дружбе мужской".
Получается, что речь идет о войне вообще. О той единственной, Троянской. И главными героями, что в той, что в этой войне неизбежно оказываются не маршалы и не верховные главнокомандующие, не Цезари и не Сталины, а все те же вечные и никогда не стареющие Одиссей и Пенелопа. Прямиком из древнего Троянского эпоса, чудесным образом помноженного на бесхитростную, почти лубочную эстетику городской окраины, дошли до нас эти вечные, а потому бесконечно трогающие мотивы.
Авторами этих песен, что удивительно, были поэты, прямо скажем, не первого ряда. Многие из них в мирное время производили тягучие и вязкие "споем же, товарищи, песню о самом родном человеке, о самом любимом и мудром - о Сталине песню споем". Но именно эти стихотворцы волей исторических обстоятельств оказались сверхпроводниками, универсальными медиумами фольклорного сознания, радикально очищенного от плотного культурного слоя. Это были те самые пресловутые "простота" и "народность", что столь естественны, насущны и спасительны в годы освободительных войн и столь крикливы, агрессивны и попросту реакционны в мирное время, требующее от художника интеллектуальной отваги, повышенной рефлексии, беспощадного скептицизма и умения сказать твердое "нет" в ответ на всенародное "да".
В искусстве необычайно важна и насущна уместность высказывания, точечное попадание в конкретный контекст. Предельная уместность, актуальность и точность художественного жеста, безотказно сработавшие однажды, обретают непостижимую способность срабатывать и в других культурно-исторических контекстах. Поэтому мы будем снова и снова перечитывать "Онегина", "Капитанскую дочку", "Анну Каренину", "Трех сестер". Поэтому мы всегда будем петь песни военных лет, каким бы конъюнктурным натискам не подвергались вновь и вновь война и победа.
Инерция этой внезапно и мощно прорвавшейся свободы тянулась еще и в первые послевоенные годы, но стала все больше и больше противоречить и мешать трескучей "победной" риторике. Этой болотной ряской, впрочем, духовная жизнь общества стала все заметнее и заметнее зарастать уже к концу войны, когда "великое руководство" перестало ходить под себя от страха, слегка поуспокоилось и начало вновь - сначала робко, а потом все уверенней - напоминать людям о том, кто в доме хозяин и кто для нас с вами выиграл эту страшную и великую битву.
Но намек поняли не все. Сразу после войны Исаковский и Блантер сочинили свой шедевр "Враги сожгли родную хату" - трагическую и бесконечно человечную балладу о вернувшемся с фронта солдате. Это была беспощадная перверсия всей предшествующей военно-песенной лирики. Он воевал. Она ждала. Он вернулся. А ее нет в живых. "Куда теперь идти солдату, кому нести печаль свою?"
Вот вам и "жди меня…". Вот вам и любовь. И верность. И надежда… "Хмелел солдат, слеза катилась, слеза несбывшихся надежд…"
Песню запретили, кажется, почти сразу же после первого или второго исполнения. Да разве ж такое запретишь!
Вместе

Давид Израилевич был портным.



Не простым портным, а брючным. Брюки он называл исключительно бруками.
-Видишь ли, деточка, бруки, это совершенно не то, что вы думаете. Вы же, чтоб мне были здоровы, думаете, что то, что вы натягиваете на свой тухес не имеет никакого значения, главное, чтобы этот самый тухес не был виден, можно подумать кому-то до него есть дело.
На самом деле бруки скажет о вас и о вашем тухесе, который вы так стараетесь скрыть, намного больше, чем вы думаете.
Бруки это искусство. Вы, конечно, можете спорить со старым Давидом, кричать, что я говорю за сущую ерунду, но я буду смеяться вам в лицо, чтобы вы себе там не думали!
-Давид Израилевич, а пиджак? Пиджак разве не имеет знаечение?
-Имеет, деточка. Пинжак имеет огромное значение. Но бруки имеют этого значения гораздо больше! Вы же знаете нашего секретаря парткома Афонькина? Когда он пришел ко мне в штанах фабрики "Большевичка", а это были именно штаны, а не бруки, потому что то, что на нем было надето, имело право называться только штанами, я думал, что это не секретарь парткома, а какой-то запивший бендюжник!
Я дико извиняюсь, но если бы на мне были такие штаны, я бы умер и никогда бы больше не ожил. А этот гоцн-поцн был жив и даже немножечко доволен. Так вот, деточка, я сшил ему бруки. Это были не бруки, а песня о буревестнике!
Вы бы видели это гульфик! Такой гульфик не носит даже английский лорд, а уж английские лорды знают за глуьфиков всё и ещё немножко! Вы бы видели эти шлёвки! А манжета? Это же было не манжета, а картина Рубенса! Я вас умоляю!
Давид Израилевич деловито вставал, протирал очки клетчатым мужским носовым платком и садился за швейную машинку. Он нажимал на педали, нить, соединяющая челнок и иглу плавно скользила, превращаясь в идеально ровную строчку.
Давид Израилевич всю жизнь был брючным мастером.
Лишь однажды он изменил своей профессии, во время войны.
Было ему тогда лет двадцать пять, и его расстреляли. Вернее не только его, а вообще всех евреев городка, где он жил. Но очнувшись поздним вечером, он обнаружил себя заваленным трупами, с кровоточащим плечом, но живым. Больше живых в куче трупов не было. Ни его жена Лея, ни пятилетний сын Мотя, ни родители, ни сестра Хана, ни еще пару сотен евреев.
Давид Израилевич дождался темноты, выбрался из кучи и ушел в лес.
Подобрали его партизаны.
Боец из Давида Израилевича был не очень хороший, как он сам говорил, из-за физической крепости, которой ему явно не доставало. Поэтому он временно переквалифицировался с брючного мастера на универсального портного, ремонтировал одежду партизанам, помогал на кухне.
Убил человека он однажды.
-Я убил Купцова, деточка. Знаете, кто это был? Так я вам скажу, кто это был. Это был главный полицай и командовал моим расстрелом.
Я знал его до войны, он работал товароведом. Однажды его чуть не посадили за какую-то растрату. Наверное он был не очень хорошим товароведом.
Как оказалось полицаем он тоже был не очень хорошим, потому что даже расстрелять нормально меня не смог.
Когда в сорок третьем пришли наши, Купцов прятался в лесу за дамбой. Но мы таки его нашли.
Я тогда никогда не убивал людей, деточка, а тут не знаю, что на меня нашло, сам вызвался. Меня поняли и не стали мешать. Но знаете, что я сделал? Спросите старого Давида, что он сделал, деточка?
-Что вы сделали, Давид Израилевич?
-Я его ОТПУСТИЛ.
-Как это отпустили?
-Я сказал ему бежать, и он побежал. А я выстрелил ему в спину и попал.
-Но зачем? Зачем вы сказали ему бежать?
-Я хотел быть лучше, чем он.
-Но вы и так лучше, чем он!
-Любой человек, деточка, который стреляет в другого человека, становится убийцей.
Не важно причины, главное, что он убил. Так вот я напоследок подарил ему НАДЕЖДУ. И он умер с надеждой на спасение.
Это намного приятнее, чем умирать, понимая, что обречен.
Я знаю, как это, я так умирал.
Но выжил.
А вот мой сын Мотя нет. И жена моя тоже нет. И остальные нет.
Нам не дали возможность надеяться.
А Купцову я эту возможность подарил, потому что не хотел быть таким, как он. Купцов таки был не очень хорошим товароведом и полицаем, я был не очень хорошим партизаном, но кто мешает быть мне хорошим бручным мастером?
Никто мне не мешает. НАДЕЖДА это очень важно, деточка, очень, можешь мне поверить, чтоб ты мне был здоров.
Всё, примерка закончена. Приходи послезавтра, бруки будут готовы. И это будут не бруки, а песня о буревестнике, чтоб ты там себе не думал...
©️ Александр Гутин
Иллюстрация: Альберт Анкер, "Сельский портной". 1894 г.
Вместе

Лучшие стихи любимых поэтов: Константин Бальмонт - Золотая рыбка



В замке был весёлый бал,
Музыканты пели.
Ветерок в саду качал
Лёгкие качели.
В замке, в сладостном бреду,
Пела, пела скрипка.
А в саду была в пруду
Золотая рыбка.
И кружились под Луной,
Точно вырезные,
Опьяненные Весной,
Бабочки ночные.
Пруд качал в себе звезду,
Гнулись травы гибко.
И мелькала там в пруду
Золотая рыбка.
Хоть не видели её
Музыканты бала,
Но от рыбки, от неё,
Музыка звучала.
Чуть настанет тишина,
Золотая рыбка
Промелькнет, и вновь видна
Меж гостей улыбка.
Снова скрипка зазвучит,
Песня раздаётся.
И в сердцах любовь журчит,
И Весна смеётся.
Взор ко взору шепчет:"Жду!"
Так светло и зыбко.
Оттого, что там в пруду -
Золотая рыбка.

Вместе

21 мая 1957 года умер поэт Серебряного века Александр Вертинский



Смейся, паяццо.
21 мая 1957 года году умер поэт Серебряного века, певец и актер Александр Вертинский.>
Великий Вертинский.
Он стал известен до революции.
Он был кумиром кокаинеток и чувствительных женщин. Он пел странным, надрывным голосом о трагической любви и чужих странах с бразильскими крейсерами.
Он был паяцем. Всегда выступал в гриме.
У него был дефект речи, он не выговаривал "Р" — поэтому Станиславский не взял его в свой МХАТ.
"У актера должна быть чеканная речь!" — о чем потом жалел.
Этот грассирующий паяц соблазнил Веру Холодную, киносекс-символ царской России. Этот паяц написал романс "Ваши пальцы пахнут ладаном" — и мы до сих пор видим ледяное кукольное личико, когда Вера Холодная шагает по ступеням белой лестницы.
К свету.
"А в ресницах спит печаль". И мы плачем, потому что...
Потому.
Он был избыточен и трагичен. Он был манерен. Но он был — поэт.
И поэтому, несмотря на избыточность и манерность, попадал, как пуля — в сердце. Нежная пуля в изломах свинца.
И раскрывался внутри миокарда, точно маленькая свинцовая роза...
В брызгах алого.
После революции Вертинский эмигрировал — и его надрывные песни зазвучали по всей Европе, а затем и в Китае. Белые эмигранты слушали его высокий дрожащий от боли голос и тосковали по России.
Они тосковали по России по всему миру. Они пили боль и ностальжи, как ледяную водку. Они не закусывали, потому что на закуску не было денег. Если бы у них были деньги, он бы получил миллион. Два миллиона. Вместо этого Вертинский брал фрак напрокат.
Он тосковал и писал письма.
В Кремль, к новым хозяевам жизни.
"Я хочу домой. Пожалуйста". Хозяева думали.
А потом, во время страшной Войны, ему разрешили вернуться. Он уже был женат — на грузинской красавице с тонкими бровями. Шел 1943 год.
Из ста песен ему дозволили петь тридцать.
Хитов не надо, обойдемся без хитов.
"Лирические песни отвлекают от строительства коммунизма", писали газеты позже.
На каждом концерте в зале сидит цензор, а то вдруг споешь про ладан и ваши пальцы. И денег, денег, денег постоянно нет. Концерты, концерты, концерты — чтобы только не умереть с голоду. И вечная усталость.
Никаких званий и привилегий. Только всемирно известное имя.
И дети.
Прекрасная грузинка родила ему двух дочерей, Марианну и Анастасию. Марианна выросла в настоящую французскую красавицу, а Настя — в сорванца и Ассоль, в которую влюбился весь Союз. Алые паруса потихоньку вырастали на горизонте — но ему не суждено было их увидеть.
В 1956 году Александр Николаевич отправил послание в министерство культуры СССР: «Где-то там: наверху все еще делают вид, что я не вернулся, что меня нет в стране. Обо мне не пишут и не говорят ни слова. Газетчики и журналисты говорят:
«Нет сигнала». Вероятно, его и не будет. А между тем я есть!»
Ответом было ледяное молчание. Вероятно, это и был сигнал.
Владимир Высоцкий, тогда еще молодой, никому не известный студент Школы-студии МХАТ, был дружен с Вертинским, и частенько забегал к нему в гости. Один великий В считал другого великого В учителем.
В знаменитом фильме "Место встречи изменить нельзя" крутой советский опер Глеб Жеглов наигрывает на пианино и поет хриплым голосом "ариэтку" (так их называл сам автор) Александра Вертинского "Лиловый негр".
- Вы, кажется, тогда любили португальца... а может быть, с малайцем вы ушли...
В 1957 году, сразу после концерта, Вертинский вернулся в гостиницу и прилег.
И не проснулся. Сердце. Свет. Белая-белая лестница.
"Еще томит, еще пьянит весна"...
Спи, паяц.
Уносись в свою Палестину.
Хозяева жизни мертвы и забыты, а твои стихи и твой изломанный голос по-прежнему звучит со старой пластинки. И по-прежнему попадает как пуля — в сердце.
Свинцовая роза медленно раскрывает лепестки в брызгах заката...
Смейся, паяццо.
Ты выиграл.
©
Вместе

ЧЕРЕЗ 50 ЛЕТ ЗВОНОК: :«Чёрта Чёртовича можно?» - СТАРЧЕСКИЙ ГОЛОС: «ТЫ ЕЩЁ ЖИВ, СВОЛОЧЬ!?»


Несколько дней назад, перебирая архив «Полезных заметок», я вдруг наткнулся на замечательную байку о том, как ленинградский мальчик по имени Никита обнаружил в телефонном справочнике очень редкое и забавное имя – Ангелов Ангел Ангелович. Обнаружил, захихикал и придумал коварный розыгрыш. Юный шутник набрал номер и вежливо попросил: «Чёрта Чёртовича можно?»…

И такой назойливый дозвон происходил многократно на протяжении нескольких лет. Друзья-школяры уха-ха-хатывались от совершенно неангельской реакции несчастного абонента по фамилии Ангелов

Прошли годы, мальчик Никита вырос и стал знаменитым на весь Советский Союз композитором Никитой Владимировичем Богословским.

Спустя 50 лет этот маститый музыкант снова набрал телефонный номер товарища Ангелова, и снова вежливо спросил: «Чёрта Чёртовича можно?»… На что старческий голос в трубке возмущённо произнёс: «ТЫ ЕЩЁ ЖИВ, СВОЛОЧЬ!?»…

После того, как я в очередной раз посмеялся над этой, казалось бы, давно знакомой житейской ситуацией, я обнаружил своё обещание завести отдельную рубрику о проделках шутника №1 советской артистической среды – Никиты Богословского. С огромным удовольствием выполняю это своё обязательство четырёхлетней давности. Тем более, что для этого есть повод на календаре – Богословский родился 22 мая 1913 года в Санкт-Петербурге.

Но сначала напомню тем, кто забыл, и вкратце расскажу тем, кто не знал, кто такой Никита Владимирович Богословский. Это один из самых известных советских композиторов двадцатого столетия. Автор более трёхсот песен, создатель музыки к 119 фильмам и 80 спектаклям. Наиболее известные его песни – «Любимый город», «Спят курганы тёмные», «Шаланды, полные кефали», «Ты ждёшь, Лизавета» и «Тёмная ночь» – на протяжении десятилетий были абсолютными шлягерами.

Для меня лично, равно как и для многих из вас, песня «Тёмная ночь» в исполнении Марка Бернеса – это лучшая песня о войне.

Кстати, очень интересна история её создания! Она ведь была написана мгновенно – всего за несколько минут, а потом записана на студии в рекордно кратчайшие сроки. Причём совершенно неожиданно для всех участников творческого процесса. Вот прямо как вспышка молнии. Гениальное озарение какое-то! И было это так… 

История создания песни «Тёмная ночь»

В военном 1943 году, одним поздним вечером к Никите Богословскому пришёл постановщик фильма «Два бойца» Леонид Лукови пожаловался, что у него никак не получается сцена в землянке. Для неё срочно нужна душевная песня! И вот тут произошло первое молнии подобное чудо: молодой композитор подошёл к роялю и сыграл всю тему будущей песни «Тёмная ночь» от начала до конца без остановки. Второе чудо сотворилось, когда подъехавший поэт-песенник Владимир Агатов послушал «свежую» мелодию, присел к краешку стола и тоже на одном дыхании без единой поправки написал слова. На дворе стояла тёмная ночь, когда талантливая творческая троица позвонила актёру Марку Бернесу и подняла его с кровати. Потом они все вместе с помощью очередного чуда где-то в ночной Москве нашли гитариста, разбудили звукорежиссёра и поехали на студию записывать песню. Сорвали печать с дверей звукового павильона. Марк Бернес встал к микрофону, и все чудеса собрал воедино – через 15 минут душевная песня «Тёмная ночь» была записана. А уже на следующий день под эту записанную фонограмму снималась нужная сцена в фильме.

Тогда ведь у каждого на фронте был близкий человек, и у каждого советского гражданина слова и музыка песни «Тёмная ночь» из кинофильма «Два бойца» застревали буквально в сердце.Но это ещё не всё! С этой самой популярной песней композитора связано очень дорогое для него воспоминание. Первую пробную грампластинку забраковал ОТК (Отдел Технического Контроля) завода. Чуткое ухо контролёра уловило какие-то странные посторонние шумы. Оказалось, что девушка, которая готовила лаковый диск, на который производилась эталонная запись…плакала… и именно её горючие солёные слёзы оставили свой след на образцовом диске, предназначенном для дальнейшего тиражирования грампластинок...

Предлагаю вам в этом убедиться на примере нескольких неординарных розыгрышей экстравагантного музыканта.Помимо музыкального таланта Никита Богословский обладал ещё одним уникальным даром – он был непревзойденным шутником, гениальным мистификатором и виртуозом розыгрышей. Одурачивание всех своих знакомых (причём исключительно необычное одурачивание) было стилем его жизни. В общем, Никита Владимирович слыл человеком крайне оригинальным. Правда, иногда шутки и вольное поведение Богословского вызывали серьёзное недовольство не только коллег-музыкантов и друзей из мира кино, но и сотрудников КГБ.

Весёленький загар

Начну с типично нашей национальной шутки.

Однажды, ещё в студенческие времена молодой композитор Никита Богословский разыграл молодого композитора Василия Соловьёва-Седого. Под Ленинградом в городе Сестрорецке в жаркий и солнечный летний день на берегу знаменитого Разлива отдыхала весёлая компания студентов. Соловьёв-Седой немного устал и заснул прямо на пляже, лёжа на животе. Был он весь белый, совершенно без загара. Лукавый шутник Богословский вырезал из газеты короткое русское слово и налепил спящему приятелю на спину. Спина загорела, а это слово чётко белело. Потом Соловьёв-Седой ещё долго не мог ходить на пляж...

Вот как после этого он должен был относиться к своему, якобы, «другу»? Говорят, что пообижался немного – до тех пор, пока три весёлых буквы не загорели, а потом простил.

Заход в квартиру из окна

Ещё один весьма необычный розыгрыш Богословского в паре с его другом Соловьёвым-Седым. Однажды в Ленинграде прекрасной белой ночью Василий Павлович Соловьёв-Седой постучал с улицы в окно своей квартиры. Подошедшей на стук жене он сообщил: – Открой дверь, пожалуйста, я ключи дома забыл.

Она кивнула и пошла к дверям. И через два шага застыла на месте. Окаменела. Побелела. У неё остановилось дыхание. Дама ещё раз обернулась к окну… За его стеклом супруг делал приветливые жесты и мимикой показывал, что очень извиняется. У жены Соловьёва-Седого волосы встали дыбом. Рот её раскрылся на максимальную ширину. Глаза остекленели и закатились. Несчастная женщина упала в обморок…

Как вы думаете почему?...  Да потому, что они жили на пятом этаже! А за окном – отвесная стена без балконов и карнизов. Любимый муж аки призрак в таинственных сумерках ленинградской белой ночи висел в воздухе на высоте 15-ти метров над землёй. Как тут не потерять сознание?...

Оказалось, что два друга – Богословский и Соловьёв-Седой – возвращались домой после весёлой пирушки. Два знаменитых композитора наняли (вы не поверите!) трамвай, который к тому времени уже закончил работу, но таки согласился подвезти уважаемых людей. У своей парадной Соловьёв-Седой вдруг обнаружил, что, действительно, забыл ключи. Рядом с его домом шли ремонтные работы – электромонтёр на автомобильной вышке менял лампу в уличном фонаре. Вот тут-то Никита Богословский и придумал сердечно-опасный розыгрыш – уговорил приятеля подняться в люльке и постучаться в окно.

Что произошло дальше – вы уже знаете. Вот только неизвестно какие слова произнесла несчастная жена Соловьёва-Седого, когда очнулась. А также сам Василий Павлович своему ну-у очень оригинальному шутнику-товарищу. Неизвестно, но догадываться мы можем.

Фальшивый Сигизмунд Кац

Однажды Никита Богословский вместе со своим приятелем и коллегой  композитором Сигизмундом Кацем гастролировал в Донбассе. Концерты шли одновременно на двух площадках. На одной первое отделение отрабатывал Кац, на другой площадке – Богословский. В антракте музыкантов быстренько меняли местами – оперативно развозили на машинах. Гастроли затянулись, композиторы-артисты ужасно надоели друг другу, и Богословский решил положить конец их выступлениям.

В своём первом отделении концерта он вышел на сцену и сказал:

– Здравствуйте, меня зовут Сигизмунд Кац…

А потом отыграл и спел весь его репертуар.

После «рокировки» на ту же сцену вышел другой человек, тоже представился Сигизмундом Кацем и заиграл уже слышанные зрителями мелодии…

Что тут началось: скандал, из обкома позвонили в Москву, гастроли прервали, а Кац очень обиделся. И его можно понять. Остряк Богословский был на три месяца исключен из Союза композиторов.



Ревизоры в кальсонах на приёме прославленного лётчика Чарльза Линдберга

Однажды перед самой войной в одной центральной и фешенебельной киевской гостинице собралась богемно-киношная компания, душой которой были два знаменитых человека: композитор Никита Богословский и актёр Марк Бернес. Артисты веселились и валяли дурака. Ну и, конечно, громко пели и излишне шумели. Бурная потеха очень не нравилась жильцам из соседнего номера – каким-то двум важным финансовым ревизорам. И те стали стучать в стенку – дескать, прекратите ваши безобразия немедленно! После словесной перепалки конфликт веселья и тишины зашёл в тупик. Никто не хотел уступать. Нашла коса на камень. Так сказать, стихи и проза, лёд и пламень…

Выход из этой ситуации нашёл виртуоз розыгрышей Богословский. По его сценарию Марк Бернес позвонил соседям и изменённым голосом произнёс: – Товарищи, с вами разговаривает администратор гостиницы. Скажите, вы члены партии?... Да?... Тогда я должен вас как коммунист коммунистов попросить. Дело в том, что сейчас к нам приезжает группа иностранцев, и мы вынуждены вас до утра переселить. Вы не волнуйтесь, вам постелют на первом этаже в Красном Зале, а утром вы вселитесь назад. Особенно не одевайтесь – набросьте на себя что-нибудь и спускайтесь.

Ответственные товарищи фининспекторы прямо на нижнее белье накинули пальто и, сверкая кальсонами, двинулись в Красный Зал.



Так себе розыгрыш, не правда ли!? Если бы не одно НО!... Всё его коварство заключалось в том, что в это время в Красном гостиничном зале, предназначенном для торжеств, шло чествование очень важного гостя – прославленного американского лётчика Чарльза Линдберга. Он был первым человеком в мире, который перелетел Атлантический океан в одиночку.



И вот представьте себе такую картину: героический пилот Чарльз Линдберг сидит в ярко освещённом и богато убранном зале киевской гостиницы, кушает всякие деликатесы, мило беседует с разодетыми дамами, принимает здравицы в свой адрес и купается в лучах славы… за гигантским и шикарным столом пирует всё начальство столицы Советской Украины… и тут БАЦ!... на пороге возникают два заспанных ревизора в кальсонах и с кислыми лицами…

Взаимному удивлению не было границ! По сути, это был комбинированный розыгрыш, который поразил очень многих людей. Три дня ответственные товарищи-фининспекторы искали, кто над ними подшутил, но так и не нашли. Догадывались, конечно, но доказать не могли. Могу предположить, что к очень большому счастью весельчака Богословского и его приятеля Бернеса. Иначе бы намяли бока двум «звёздам» и правильно бы сделали!

Подлинный Левитан

Прежде, чем поведать вам об очередном розыгрыше композитора Богословского, на всякий случай напомню, что в нашей стране было два великих человека по фамилии Левитан.

Первый – это Исаак Ильич Левитан, замечательный художник-пейзажист XIX века, и второй – знаменитый диктор Всесоюзного радио Юрий Борисович Левитан, обладатель феноменального голоса с неповторимым тембром и уникальными интонациями. Юрий Левитан был голосом целой эпохи в истории нашей страны. Вспомните его знаменитые торжественные фразы: «Внимание, говорит Москва!... Работают все радиостанции Советского Союза!... Передаём важное правительственное заявление!... »

Богословский шутил над своим приятелем Левитаном весьма оригинально: «Юра, когда ты умрёшь, патологоанатом вырежет у тебя горло – и его отправят в Институт мозга»... Вот такой вот чёрный дружеский юмор…

Так вот, однажды Никита Богословский попросил Юрия Левитана нарисовать что-нибудь на листке бумаги. Тот долго отпирался, говорил, что никогда не умел рисовать, но Никита Владимирович его всё-таки уломал. Левитан нарисовал кривенький домик с идущим из трубы дымком. Этот детский рисунок Богословский вставил в рамку, повесил у себя дома и с каждым, кто приходил к нему в гости, спорил, что это подлинный Левитан.

Надо особо отметить, что описанные выше случаи шуток Богословского над своими ближними являлись самыми безобидными. Иногда его розыгрыши были весьма жестокими и имели нехорошие последствия. Например, однажды в Союз Композиторов СССР пришла телеграмма от знаменитого французского автора Франсиса Лея, а в ней следующий текст: «Поздравляю Микаэла Таривердиева с успехом МОЕЙ музыки в фильме "Семнадцать мгновений весны"». То есть, композитор с мировым именем Франсис Лей напрямую обвинил советского музыканта в плагиате!...Кто автор музыки к «17 мгновениям весны»?

Ужас! Это ведь международный скандал! Все были в панике, а Таривердиеву стало плохо с сердцем…Оказалось, что телеграмма фальшивая, на самом деле её сочинил и отправил Никита Богословский…


Пароход «Царёв»



О некоторых розыгрышах Богословского даже как-то неловко рассказывать из-за внутренней моральной цензуры – настолько они грубы и обидны. Яркий пример – это розыгрыш актёра Михаила Царёва со строящимся пароходом, которому якобы хотели присвоить его имя. Слышали о таком?... Я приведу его скрепя сердце… и совершенно без желания…

Однажды в квартире известного советского актёра Михаила Царёва раздался телефонный звонок. Приятный мужской голос сообщил: – Михаил Иванович, вас беспокоят из Министерства судостроения. Мы сейчас заканчиваем строительство большого корабля, который будет выполнять загранрейсы, и хотели бы назвать его вашим именем. Вы не против?

– Что вы, конечно, нет! – ответил польщённый Царёв.

Через некоторое время позвонили опять. Встревоженный голос доложил: – Михаил Иванович, накладка вышла. С большим кораблём не получается. Но мы хотели бы присвоить ваше имя новому красивому речному пароходу. Вы как на это смотрите?

– Хорошо, пусть будет речной пароход – согласился немного огорчённый Царёв.

Через месяц – снова звонок. Тот же человек долго извинялся, а потом сказал: – Михаил Иванович, и с речным пароходом не получилось. Но мы не хотим отказываться от увековечения нашим министерством вашего имени. Что, если мы назовем «Михаил Царёв» большую грузовую баржу?

– Ну что ж, баржу так баржу, – грустно вздохнул актёр. – А что на ней возить-то будут?

– Говно, – последовал суровый и безжалостный ответ…

Очень неприятный розыгрыш, не правда ли!? В театральной среде утверждают, что придумал его Никита Богословский, а исполнил артист Малого театра Виталий Доронин.

Как Богословский чуть было не остался за границей

Никита Богословский в своё время был вице-президентом общества дружбы «СССР – Франция». И однажды из-за путаницы с визами задержался в Париже на два дня. Гуляя по бульвару Клиши, он встретил группу наших туристов, в составе который заметил двух своих давних друзей: актрису Марию Миронову и её супруга Александра Менакера. Эту группу советских граждан по тогдашней традиции сопровождал, так сказать, «руководитель гастролей» – специальный товарищ из КГБ. В те времена было такое обязательное правило – дабы никто не сбежал на Запад.

Вот какой чёрт-затейник прошептал Богословскому следующий сюжет крайне рискованного розыгрыша!? Он подошёл к нашей делегации, скривил на лице печальную мину и дрожащим голосом заявил: – Товарищи, после долгих размышлений я принял решение не возвращаться на Родину. Не по политическим соображениям. Просто мне предложили здесь интересную работу, а в Москве у меня плохие отношения с Союзом композиторов…

Потом едва сдержал театральные рыдания и пафосно произнёс: – Прощайте, друзья! Вы, конечно, не подадите мне руки на прощание…

Услышав такое, друзья оцепенели. А больше всех остолбенел товарищ с Лубянки. Пока сотрудник КГБ выходил из ступора и решал, что ему следует делать в первую очередь: кричать караул!, толкать пламенную речь или вязать подлого перебежчика, тот уже скрылся в переулочках Монмартра. И там Богословского запоздало осенило: рисковая выходка могла очень дорого ему стоить. Поэтому он резво рванул в советское посольство и рассказал про свою шутку тамошним советникам. Те были людьми с юмором, посмеялись и сообща придумали окончание розыгрыша.

Как все и предполагали, очень скоро в посольстве появился тот самый «сопровождающий товарищ» и потребовал срочной встречи с послом. Референт сообщил ему: – Сейчас доложу, - и скрылся за красивой дверью.

Через минуту из того кабинета с надутым видом вышел Богословский и важно спросил: – Вы ко мне?... Можете себе представить, что произошло с бедным сотрудником всесильной советской спецслужбы…

Удивительное дело – несмотря на неоднозначность розыгрышей Богословского, у великого маэстро было огромное количество друзей, которые прощали Никите Владимировичу его очень оригинальный юмор.

А вот повторять его шутки сегодня… я вам, мои дорогие листатели тележурнала, не советую – боюсь, что ваши друзья не будут столь великодушны.

За пьесу «Павлик Морозов» - Н-И-*-*-Я!

Среди знакомых известного советского композитора Никиты Богословского был писатель Виталий Георгиевич Губарев, автор многочисленных статей, рассказов, одной повести и даже театральной пьесы всего об одном человеке – о пионере-герое Павлике Морозове. Кстати, Губарев – вполне себе интересный детский писатель. Вы наверняка видели фильм-сказку «Королевство кривых зеркал», который снят по его сценарию. Но в московской богемной тусовке он был известен своей малоприятной назойливостью.

Однажды Виталий Губарев узнав, что в предновогодний вечер у Богословского соберутся друзья, позвонил композитору и совершенно категорично объявил, что тоже придёт к нему. Сообщил – и бросил трубку, совершенно не волнуясь: будут ли ему рады или нет.

Никита Владимирович подготовился к встрече навязчивого гостя весьма  основательно: он заехал в Радиокомитет к своему приятелю диктору Юрию Левитану и попросил его записать на магнитофон знаменитым торжественно-трубным голосом два заранее составленных текста.



Когда гости собрались и стали усаживаться за праздничный новогодний стол, Богословский сделал вид, что включает радио. Все знали, что в этот час диктор Левитан объявит имена очередных писателей-лауреатов Сталинской премии. На самом же деле Богословский включил магнитофон со своей первой записью. Квартира наполнилась раскатами знаменитого голоса: «В области драматургии присудить… Губареву Виталию Георгиевичу… за пьесу «Павлик Морозов» – Сталинскую премию Третьей степени».

Что тут началось! Шум, гам, поздравления! Счастливый Губарев сначала долго аплодировал сам себе, а потом бросился в магазин за дополнительным шампанским и фруктами. Пир продолжился с новой силой. Вскоре по радио снова должны были повторять «Последние новости», и Богословский, опять изобразив включение радиоприёмника, запустил вторую запись на магнитофоне.

Левитан долго перечислял фамилии лауреатов и закончил своё выступление следующими словами: «Губареву Виталию Георгиевичу за пьесу «Павлик Морозов»…(в этом месте левитановская пауза драматично затянулась)… Губареву Виталию Георгиевичу за пьесу «Павлик Морозов»… Н-И-Х-У-Я!!!»

С тех пор автор многочисленных произведений о Павлике Морозове больше не досаждал композитору Богословскому своей назойливостью.

Богословский и бюстгальтеры для нимф

Вот вы можете придумать розыгрыш над скульптурами в фонтане?... Наверняка можете. А вот что придумал Никита Владимирович.

Как-то раз в одном южном Доме отдыха на следующий день после приезда знаменитого композитора голые алебастровые нимфы в фонтане обзавелись бюстгальтерами из соседнего магазина. Ядрёными такими советскими лифчиками весёленькой расцветки. Комичности этим обновкам добавляли нетронутые ценники.

Фальсификация НЛО Никитой Богословским

А вот ещё один весьма оригинальный розыгрыш от композитора-шутника. Однажды в 1980 году Богословский с помощью хлебного мякиша и пластиковой розетки от подсвечника сфабриковал фотографию НЛО. Этот снимок он переслал астроному и энтузиасту уфологии Феликсу Зигелю, сообщив ему, что фото сделано лично им в болгарском городе Стара-Загора.

Знаменитый основатель отечественной уфологии Феликс Зигель принял фальшивую фотографию НЛО всерьёз! В качестве подлинной она фигурировала в некоторых СМИ вплоть до 2000-х годов, несмотря на опубликованное в 1989 году опровержение.

Вместе

ПОХОРОНЫ В ЖАНРЕ ТРАГИКОМЕДИИ

Невысокий, лысый, пожилой, Александр Ефремович Яблочкин был веселым, заводным и очень нравился женщинам. И пока не встретил свою голубоглазую Лору, слыл известным сердцеедом. Лору Яблочкин боготворил и, когда говорил о ней, -- светился. Лора тоже любила Сашеньку (так она его называла), и жили они хорошо и дружно.
Умер Саша на проходной, в тот день, когда мы должны были сдавать картину Сизову. Предъявил пропуск и упал. Ему было 59 лет. Хоронили Александра Ефремовича на Востряковском кладбище. Яблочкина любили, и попрощаться с ним пришло много народу. Режиссеры, с которыми работал Яблочкин, пробили и оркестр. Гроб поставили возле могилы на специальные подставки. Рядом стояли близкие, родные и раввин. Мосфильм был против раввина, но родные настояли. Раввин был маленький, очень старенький, лет под девяносто, в черной шляпе и легоньком потрепанном черном пальто, в круглых очках в металлической оправе, с сизым носом. Был конец ноября, дул холодный ветер, выпал даже снег. Ребе посинел и дрожал. Я предложил ему свой шарф, он отказался, сказал, что не положено. Люди рассредоточились вокруг могил, а оркестр расположился чуть поодаль, у забора. Зампрофорга студии Савелий Ивасков, который распоряжался этими похоронами, договорился с дирижером оркестра, что даст ему знак рукой, когда начинать играть.
Потом встал в торце могилы и сказал раввину:
-- Приступай, батюшка.
-- Ребе, -- поправила его сестра Яблочкина.
-- Ну, ребе.
Раввин наклонился к сестре и начал по бумажке что-то уточнять.
-- Ладно, отец, начинай! Холодно, народ замерз, -- недовольно сказал Ивасков. (Он более других возражал против еврейского священника.) Раввин посмотрел на него, вздохнул и начал читать на идиш заупокойную молитву. А когда дошел до родственников, пропел на русском:-- И сестра Мария, и сын его Гриша, и дочь его Лора... (Лора была намного моложе мужа.) -- Отец! -- прервал его Ивасков и отрицательно помахал рукой И тут же грянул гимн Советского Союза. От неожиданности ребе вздрогнул, поскользнулся и чуть не упал – я успел подхватить его. Земля заледенела, и было очень скользко.
-- Стоп, стоп! -- закричал Ивасков. -- Кто там поближе -- остановите их! Оркестр замолк.
-- Рубен Артемович, сигнал был не вам! -- крикнул Ивасков дирижеру. И сказал сестре, чтобы она объяснила товарищу, кто есть кто. Мария сказала раввину, что Гриша не сын, а племянник, а Лора не дочка, а жена. Тот кивнул и начал петь сначала. И когда дошел до родственников, пропел, что сестра Мария, племянник Гриша и дочь Гриши -- Лора.
-- Ну, стоп, стоп! -- Ивасков опять махнул рукой. -- Сколько можно?! И снова грянул гимн.
-- Прекратите! Остановите музыку! -- заорал Ивасков. Оркестр замолк.
-- Рубен Артемович, для вас сигнал будет двумя руками! -- крикнул Ивасков дирижеру. -- Двумя! -- И повернулся к раввину: -- Отец, вы, я извиняюсь, по-русски понимаете? Вы можете сказать по-человечески, что гражданка Лора Яблочкина не дочка, а жена?! Супруга, понимаете?!
-- Понимаю.
-- Ну и давайте внимательней! А то некрасиво получается, похороны все-таки!
Раввин начал снова и, когда дошел до опасного места, сделал паузу и пропел очень четко:
-- Сестра -- Мария, племянник -- Гриша. И не дочь! -- он поверх очков победно посмотрел на Иваскова. -- А жена племянника Гриши -- гражданка Лора Яблочкина!
-- У, ёб! -- взревел Ивасков.
Поскользнулся и полетел в могилу. Падая, он взмахнул двумя руками. И снова грянул гимн Советского Союза. И тут уже мы не смогли сдержаться. Саша, прости меня! Но я тоже ржал. Ты говорил, что твой любимый жанр трагикомедия. В этом жанре и прошли твои похороны.
Когда придет время и мне уходить, я очень хочу уйти так же. Не болея и внезапно, никого не мучая. И чтобы на моих похоронах тоже плакали и смеялись.
Г. Данелия