Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Вместе

«Самое страшное – это когда ребенок не умеет играть»

▪️Кто же не знает Астрид Линдгрен, озорную шведскую сказочницу, придумавшую Пеппи Длинныйчулок, Карлсона, который живёт на крыше, и других обожаемых детьми персонажей? Все они такие озорные и непоседливые, что, кажется, написала про них не благообразная дама, а какой-то восьмилетний шалопай.

«Самое страшное – это когда ребенок не умеет играть», – говорила Астрид Линдгрен, которая до конца жизни совершенно искренне принимала участие во всех играх своих детей и внуков. По словам писательницы, в свои почти 90 лет она запросто могла вскарабкаться на дерево.

«Закон Моисеев, слава богу, старухам по деревьям лазить не запрещает», – говорила она, бывало, одолевая очередное дерево.




Вместе

Я – папа Левы Рубинчика! - Дина Рубина

Спустя несколько недель после смерти Зиновия Гердта я смотрела по телевизору его последний вечер. Сцену, усыпанную опавшими осенними листьями, взгляд Гердта – трагический, устремленный уже куда-то поверх людей – взгляд человека, осознающего свой уход. И последнее героическое усилие – когда он, уже не встававший две недели, вдруг поднялся с кресла, сделал несколько шагов по авансцене и с неистовой силой подлинного таланта прочел стихи Давида Самойлова… 

До сих пор в ушах его голос: «О, как я поздно понял, зачем я существую!»…

Я вспомнила, как мы гуляли с ним и Таней по Иерусалиму. Как он поколачивал меня кулаком по спине и повторял в каком-то странном восторге:

– Дина! Я – папа Левы Рубинчика!.. (Есть такой персонаж в моей повести «Во вратах Твоих». Еврейский старик, который ходит по израильским магазинам с советской дырчатой авоськой, останавливает всех знакомых и незнакомых и всем кричит:« Я папа Левы Рубинчика!» Зиновию Ефимовичу нравился этот образ…)

Уже на титрах я набрала номер Губермана, с которым Гердт давно дружил, останавливался, когда приезжал в Иерусалим. Услышала голос Игоря и – горло сдавило, не могу говорить. Знала, что он тоже смотрит вечер Гердта.

– Ну, что? – спросил Губерман спокойно и, вроде, даже обыденно. Не дождавшись ответа, сказал: – Ревешь?.. Не реветь надо, дура, не реветь, а чаще с друзьями выпивать и закусывать…

Дина Рубина
Вместе

МОЙ ДРУГ САША КИРНОС, ВОЕННЫЙ ХИРУРГ, ПОЭТ...

Дети войны

А я из того поколения,
родившегося на рубеже
мира совсем недавнего
и грохочущей месяц уже
до сих пор не забытой
страшной народной войны,
в которой беда была общей,
а все, что касалось вины,
сугубо индивидуальной,
той самой, знакомой до дрожи
тем, кто с нее вернулся,
перед теми, кто не пришел,
с этим потом разберутся,
позже, намного позже,
когда война уже кончится,
и будет все хорошо.
В нашем дворе жили,
те, к кому не вернулись
с фронта отцы, я помню
их обжигающий взгляд,
были мы дети дома,
они были дети улиц,
и нас разделяли тени
тех, кто не вернулся назад.
Да, беда была общей,
но все же была неравной,
уже три четверти века
прошло с окончанья войны,
но до сих пор ясно вижу
мальчишечью нашу ораву,
и нас, чьи отцы вернулись,
виновных без всякой вины..
Вместе

Её единственным братом был писатель Эрих Мария Ремарк



В декабре 1943 года в берлинской тюрьме была казнена Эльфрида Шольц.
Ее казнили "за возмутительно фанатическую пропаганду в пользу врага".

Одна из клиенток донесла:
"Эльфрида говорила, что немецкие и русские солдаты — пушечное мясо, Германия обречена на поражение, и что она охотно влепила бы Гитлеру и Сталину пулю в лоб."
На суде и перед казнью Эльфрида держалась мужественно.
Существуют свидетельства, что судья ей объявил:
«Ваш брат, к несчастью, скрылся от нас, но вам не уйти».
Власти прислали ее сестре счет за содержание Эльфриды в тюрьме, суд и казнь — 495 марок 80 пфеннигов. Через 25 лет именем Эльфриды Шольц назовут улицу в ее родном городе Оснабрюке.

Старшим и единственным братом погибшей был писатель Эрих Мария Ремарк. Ей Ремарк посвятил свой роман «Искра жизни», вышедший в 1952 году.
Вместе

История одной песни.




В семье Газдановых из села Дзуарикау в Северной Осетии было семеро сыновей.Один погиб в 1941 под Москвой.
Еще двое — при обороне Севастополя в 1942.

От третьей похоронки  умерла мать.

Следующие трое сыновей Газдановых пали в боях в Новороссийске, Киеве, Белоруссии.

Сельский почтальон отказался нести похоронку на последнего, седьмого сына Газдановых, погибшего при взятии Берлина.
И тогда старейшины села сами пошли в дом, где отец сидел на пороге с единственной внучкой на руках.
Он увидел их, и сердце его разорвалось...

В 1963 году в селе установили обелиск в виде скорбящей матери и семи улетающих птиц.

Памятник посетил дагестанский поэт Расул Гамзатов.
Под впечатлением от этой истории он написал стихотворение. На своем родном языке, по-аварски.


И, к счастью, у этого стихотворения есть качественный перевод на русский.
Его сделал Наум Гребнев, известный переводчик восточной поэзии.
Он учился в Литинституте с Гамзатовым после войны и дружил с ним.

Этот перевод всем вам знаком.

Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?

Летит, летит по небу клин усталый — 
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый — 
Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.

Стихотворение попалось на глаза Марку Бернесу, для которого война была глубоко личной темой.
Он обратился к Яну Френкелю и попросил сочинить музыку для песни на эти строки.

Но с музыкой у композитора дело пошло не сразу.
Тут, чтобы снять пафос, нужно рассказать о некоторых курьезных моментах.

Во-первых, на обелиске в память о братьях Газдановых в качестве птиц были гуси.
Расулу Гамзатову сложно было подобрать по-аварски рифму к слову «гуси», и он специально звонил в министерство культуры Северной Осетии с просьбой заменить «гусей» на «журавлей». И ему разрешили.

Во-вторых, в оригинальном тексте стихотворения и перевода было: «Мне кажется порою, что джигиты»...
Это Бернес попросил заменить «джигитов», на «солдат», чтобы расширить адрес песни и придать ей общечеловеческое звучание.

И еще: в тексте, который Бернес подготовил для песни, была опущена познавательная лингвистическая строфа: «Они летят, свершают путь свой длинный, и выкликают чьи-то имена. Не потому ли с кличем журавлиным от века речь аварская сходна?»

Как бы то ни было, для композитора Яна Френкеля война тоже была личной темой.
В 1941–1942 годах он учился в зенитном училище, а позднее — тяжело ранен.


Через два месяца после начала работы Френкель написал вступительный вокализ и тут же позвонил Бернесу.
Тот приехал, послушал и расплакался.
Френкель вспоминал, что Бернес не был человеком сентиментальным, но плакал, когда его что-то по-настоящему трогало.

После этого работа над записью пошла быстрее. Но не только из-за вдохновения.
Бернес был болен раком легких.
После того, как он услышал музыку, он стал всех торопить.
По словам Френкеля, Бернес чувствовал, что времени осталось мало, и хотел поставить точку в своей жизни именно этой песней.

Он уже с трудом передвигался, но, тем не менее, 8 июля 1969 года сын отвез его в студию, где Бернес записал песню.
С одного дубля.

Если вы послушаете эту песню в его исполнении, то многое почувствуете в голосе и интонациях Бернеса.
Эта запись действительно стала последней в его жизни —  Бернес умер через месяц, 16 августа.


Через несколько лет после появления песни «Журавли» в местах боев 1941–1945 годов стали возводить стелы и памятники, центральным образом которых были летящие журавли.

И мне лично кажется, что образ белых журавлей снова может стать нашим общим символом памяти о всех солдатах, погибших в Великую Отечественную войну.
И не только солдатах.
И не только в эту войну.

В Европе и англоязычном мире есть узнаваемый имидж: мак, который символизирует и цветок, и кровавый след от пули.
Это знак памяти о всех погибших во всех войнах и призыв: Never Again.
За этим маком стоит своя пронзительная история и свое стихотворение.
Но у нас это стихотворение и эта история неизвестны, эти маки нельзя просто «пересадить» на нашу почву.

Но у нас есть белые журавли.
Которые могут служить воплощением простого человеческого лейтмотива:
«Я помню. Я скорблю о каждом погибшем.
Я сделаю все, что в моих силах, чтобы война никогда не повторилась».

P.S. Не только прочитать но и дать прочесть другим!
Вместе

Михаил Веллер. О братьях Стругацких


«Ох, и здоровые же они были ребята! Сто девяносто два росточку и плечи под шестидесятый размер.

Молва утверждала, что норма Аркадия была полтора литра коньяку. После этого он мог изящно и здраво рассуждать о литературе.

.. Аркадий Натанович Стругацкий родился в Ленинграде в 1925 году. Борис — в 1933-м.

...Аркадий был филологом-японистом, референтом-переводчиком и послужил в погонах не один год — на самых восточных рубежах. (Заметим, что элементы японского колорита, детали и термины, обряды и оружие вошли в русскую литературу последних десятилетий именно с его легкой — тяжелой? — руки.)

Борис же по специальности, напротив, звездный астроном и большую часть жизни проработал в Пулковской обсерватории.

...Одевались они как заштатные советские инженеры. Эти фланелевые рубашки, эти нейлоновые куртки, эти кроличьи ушанки и поношенные штаны... Ничего от небожителей, от блеска звезд. И квартирки по хрущевским малогабаритным стандартам в спальных районах. Автомобиль «запорожец» достойно завершит портрет гения в интерьере.

Высокий стиль. Быть, а не казаться. Гений не нуждается в атрибутике и аффектации.

...В таком уже далеком 1966 году молодежь, которую сейчас назвали бы «продвинутой», читала трех авторов и тем гордилась: Брэдбери, Лем, Стругацкие.

«Трудно быть богом», непревзойденная по чистоте и изяществу иронично-романтического стиля книга, сделала их знаменитыми.

«Понедельник начинается в субботу» превратил Стругацких в кумиров бесчисленных НИИ и КБ, студентов и лаборантов.

«Улитка на склоне» привлекла эстетствующих снобов и утонченных интеллектуалов.

«Разночинная интеллигенция» — вот как на сто лет раньше был бы определен главный читатель Стругацких. Сливки среднего класса, мозги и совесть страны. Те, кто в оппозиции власти, при этом веря в добро и в свои силы.

...Что поразительно: поколения меняются, время течет, а Стругацкие находят читателей в каждой взрослеющей генерации, и остаются с ней, и не исчезают с прилавков.

Как они работали вдвоем? Утверждалось единичными посвященными: один сидит за машинкой и стучит по клавишам, иногда сопровождая появление текста чтением вслух. Второй лежит на диване, или пьет кофе в кресле, или расхаживает с сигаретой. Иногда вставляет свою фразу или абзац, продолжая мысль и сцену соавтора. Через несколько страниц или через час-полтора они меняются местами. Стиль, интонация, ход действия — един для обоих.

От прямых ответов о технологии соавторства Стругацкие всегда уклонялись. Говорили лишь, что предварительно долго обсуждают и согласовывают все по телефону: Аркадий жил в Москве, Борис — в родном Ленинграде.

Еще при советской власти в разных городах возникали их клубы фэнов и играли в их книги. Больше никто из советских писателей этим похвастаться не мог.

...Второе место в рейтинге живого цитирования всей русской литературы занимает роман братьев Стругацких «Трудно быть богом». На первом — «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». На третьем — «Мастер и Маргарита». Четвертое — «Горе от ума». Если кто не знал. И это не мода. Тому уже многие десятилетия.

Ни один более из советских писателей этой эпохи нового слова в русский язык не ввел. Слово «сталкер» слышали? «Пикник на обочине» стал устойчивым оборотом.

Ни один современный им советский писатель столько не переводился. Сотни изданий на всех цивилизованных и менее цивилизованных языках мира: точное число трудно поддавалось учету (были на то причины). Они могли быть богаты — но ВААП (Всесоюзное агентство по авторским правам) СССР забирало в пользу государства 97 процентов (!) гонораров.

...Между ними и их читателями никогда не стояло чужих мнений и государственных приманок. А в читателях была половина всей молодой интеллигенции страны. Та половина, у которой лоб был повыше, а шоры на глазах поменьше.

...Студенты, инженеры и врачи, юристы и журналисты — слой, из которого в нормальных странах формируется элита, — перекидывались фразами Стругацких, как паролем
Из сети)))
Вместе

Ненужное письмо


Приезжайте. Не бойтесь.
Мы будем друзьями,
Нам обоим пора от любви отдохнуть,
Потому что, увы, никакими словами,
Никакими слезами ее не вернуть.

Будем плавать, смеяться, ловить мандаринов,
В белой узенькой лодке уйдем за маяк.
На закате, когда будет вечер малинов,
Будем книги читать о далеких краях.

Мы в горячих камнях черепаху поймаем,
Я Вам маленьких крабов в руках принесу.
А любовь — похороним, любовь закопаем
В прошлогодние листья в зеленом лесу.

И когда тонкий месяц начнет серебриться
И лиловое море уйдет за косу,
Вам покажется белой серебряной птицей
Адмиральская яхта на желтом мысу.

Будем слушать, как плачут фаготы и трубы
В танцевальном оркестре в большом казино,
И за Ваши печальные детские губы
Будем пить по ночам золотое вино.

А любовь мы не будем тревожить словами
Это мертвое пламя уже не раздуть,
Потому что, увы, никакими мечтами,
Никакими стихами любви не вернуть.

Александр Вертинский
Лето 1938, Циндао
Вместе

ПОКЛОН - Виктор Шендерович

Гуляя недавно по Тель-Авиву, я вспомнил свой первый приезд сюда – и понял, что никогда не рассказывал эту документальную байку. А такое не должно пропадать! 

…В середине 1990-х, едва Россия наладила дипотношения с Израилем, какие-то шустрые продюсеры быстренько придумали и провели большой концертный тур  «Вокруг смеха в Израиле» - выездной вариант популярной в ту пору телевизионной программы.

Принимающую сторону представлял Игорь Губерман, от России радовали глаз сам Сан Саныч Иванов (ведущий программы) с группой артистов и писателей: Новикова, Нахим Шифрин, Фарада...  Звезды, короче. Ну, и в виде гарнира – мы с Игорь Иртеньев, Вишневский, еще кто-то… Вот честно – всех не упомню!

Главное – нас было много.  Это было то, что на концертном сленге называется «сборняк» (не путать с «сольником»). Выступать надо было коротко, чтобы уложить концерт в какие-то вменяемые сроки...
Решили так: артисты – по 15 минут, литераторы – по 10, да и хорош. В этом раскладе концерт худо-худо влезал в три с половиной часа…

Концерт вел Иванов. В первом же городе, объявив самого себя, он зафигачил целое отделение, минут на 45. 

- Сан Саныч! – сказали мы ему после концерта. – При всем уважении… 15 минут, не больше!
Иванов посмотрел на нас ласково-иронично и кивнул.

В следующем городе, он вышел к микрофону - и исполнил все то же самое, до секунды. И на следующий день еще раз. И еще раз, и еще…

На сцену Иванов к тому времени выходил уже лет пятнадцать, и у микрофона в голове у него просто включался трек. И пока трек не заканчивался, Сан Саныч со сцены не уходил. Корректировать текст он был не в силах, ибо сильно пил, и если бы сбился, то сбился бы совсем. Работал на автомате, а автомат был заведен на 45 минут.

Увещевания не помогали. В одном из городов, на выступлении Клары Новиковой, выступавшей последней, просто погас свет – владелец зала, марокканец, подождал минут десять после времени конца аренды - да и повернул рубильник. «Не мог щадить он нашей славы»...

Сан Саныч в ответ на наши истерики доброжелательно кивал и иронично улыбался, а назавтра снова выходил на 45 минут. Отогнать его от микрофона можно было только со скандалом, но на это никто не решался…

Хуже всех было Игорю Мироновичу Губерману. Мы-то исходили нервами за кулисой, а он – принимающая сторона – день за днем сидел на сцене и раз за разом с каменным лицом слушал ивановский трек.

И вот на пятый раз, дождавшись ухода Иванова со сцены, Губерман вдруг сказал, обратившись в зал:
- А я загадку написал. Загадать?
И зал радостно крикнул «да».
И Губерман загадал загадку:

- Продолговат и плодовит,
В любимом деле неуклончив,
На выступлениях стоит
И плавно кланяется, кончив!

Зал грохнул смехом.
И тут – надо отдать должное Сан Санычу Иванову. Он вышел из-за кулис и поклонился…
Вместе

Двое...

Самые пронзительные строки о любви Герой Советского Союза, фронтовик Эдуард Асадов посвятил своей супруге — Галине Разумовской. Женщине, которую он любил всей душой, но… никогда не видел.

И дело не в романе по переписке и не в застенчивости.
Все намного страшнее: Асадова, храброго солдата Второй мировой войны, ранило, и он ослеп. Восстановлению зрение не подлежало. В 21 год.  Совсем мальчишка.


Впрочем, как вспоминает его внучка Кристина, он обладал недюжинной энергией и не поддавался отчаянию. Он собрал вокруг себя преданных друзей, любил шумные праздники, гостей. И — писал, писал, писал. О жизни, о людях, о простых и понятных человеческих переживаниях.

А много позже, в 1961-м, на одном из литературных вечеров он познакомился с девушкой, артисткой Москонцерта,  Галина Разумовская попросила пропустить ее выступление вперед, так как она боялась опоздать на самолет. Она должна была читать стихи женщин-поэтов. Асадов тогда пошутил, что мужчины тоже пишут. Она осталась послушать, что он станет читать. После его выступления попросила прислать стихи ей в Ташкент, чтобы она смогла их читать. После своего выступления Галина написала автору обстоятельное письмо о том, какой успех имели его произведения...

Он очень боялся вновь ошибиться, но Галина Разумовская стала для него не только женой. Она стала его глазами, его чувствами, его настоящей любовью. Он нашел в себе силы в этот момент порвать свои прошлые, очень тяготившие его отношения. И уйти к той, которую любит. Свои потрясающие стихи он посвятил именно ей.

Галина Валентиновна в 60 лет научилась водить машину, чтоб супруг мог с комфортом перемещаться по городу и посещать дачу. Она категорически отказывалась от приобретения телевизора, ибо считала неэтичным смотреть его при незрячем муже.

Зато они вместе слушали радио, а еще Галина Валентиновна читала ему вслух книги, газеты, журналы. Он даже не пользовался палочкой, потому что с ним рядом всегда была Галина, помогавшая и направлявшая его в самом прямом смысле.


Она ушла из жизни раньше своего супруга, скончавшись от сердечного приступа в 1997 году. Поэт вспоминал этот период, как один из самых сложных в своей жизни. Ведь он остался совсем один.
И снова писал...Ей, своей любимой, но уже неземной.


Если есть на свете такой силы вдохновляющая любовь — этот мир становится светлее!

Я могу тебя очень ждать,
Долго-долго и верно-верно,
И ночами могу не спать
Год, и два, и всю жизнь, наверно

Пусть листочки календаря
Облетят, как листва у сада,
Только знать бы, что все не зря,
Что тебе это вправду надо!

Я могу за тобой идти
По чащобам и перелазам,
По пескам, без дорог почти,
По горам, по любому пути,
Где и черт не бывал ни разу!

Все пройду, никого не коря,
Одолею любые тревоги,
Только знать бы, что все не зря,
Что потом не предашь в дороге.

Я могу для тебя отдать
Все, что есть у меня и будет.
Я могу за тебя принять
Горечь злейших на свете судеб.

Буду счастьем считать, даря
Целый мир тебе ежечасно.
Только знать бы, что все не зря,
Что люблю тебя не напрасно!