Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Вместе

(из книги Александра Вертинского "Дорогой длинною").



OLGA PERES
На Монмартре был знаменитый «Казбек» — небольшой уютный погребок, владелец которого, Трахтенберг, скупив в своё время массу серебра у эмигрантов, расставил его на полках вдоль стен, укрытых коврами. Все эти кубки, стаканы и чаши с русскими орлами выдавались иностранцам за царское серебро, спасённое эмигрантами, хотя половина этого серебра делалась тут же, на Пигале. Иностранцам очень нравилось пить шампанское из «царских кубков». Иногда в виде большого одолжения хозяин продавал гостю такой «царский» стакан или чашу за баснословную сумму.
В «Казбеке» часто бывал великий князь Борис Владимирович с женой и целой свитой богатых иностранцев, искавших титулованных знакомств. Когда он входил в кабак, все, соблюдая этикет, вставали и ждали, пока он сядет. Предприимчивый хозяин делал на этом бизнес, привлекая публику, желавшую посмотреть на настоящего «гранд дюка». Для него даже было сделано что‑то вроде царской ложи — с балдахином и золотыми кистями.

Однажды в «Казбеке», где я выступал после часу ночи, отворилась дверь. Было часа три. Мне до ужаса хотелось спать, и я с нетерпением смотрел на стрелку часов. В четыре я имел право ехать домой. Неожиданно в дверях показался белокурый молодой англичанин, немного подвыпивший, весёлый и улыбающийся. За ним следом вошли ещё двое. Усевшись за столик, они заказали шампанское. Публики в это время уже не было, и англичане оказались единственными гостями. Однако по кабацкому закону каждый гость дарован Богом, всю артистическую программу нужно было с начала и до конца показывать этому единственному столику. Меня взяла досада. «Пропал мой сон!» — подумал я. Тем не менее по обязанности я улыбался, отвечая на расспросы белокурого гостя. Говорил он по-французски с ужасным английским акцентом и одет совершенно дико, очевидно, из озорства: на нем был серый свитер и поверх него… смокинг.

Музыканты старались: гость, по-видимому, богатый, потому что сразу послал оркестру полдюжины бутылок шампанского.
— Что вам сыграть, сэр? — спросил его скрипач-румын.
Гость задумался.
— Я хочу одну русскую вещь… — нерешительно сказал он. — Только я забыл её название… Там-там-там-там!..
Он стал напевать мелодию. Я прислушался. Это была мелодия моего танго «Магнолия».
Угадав её, музыканты стали играть.
Мой стол находился рядом с англичанином. Когда до меня дошла очередь выступать, я спел ему эту вещь и ещё несколько других.
Англичанин заставлял меня бисировать. После выступления, когда я сел на своё место, англичанин окончательно перешёл за мой стол, и, выражая мне свои восторги, между прочим сказал:
— Знаете, у меня в Лондоне есть одна знакомая русская дама, леди Детердинг. Вы не знаете её? Так вот, эта дама имеет много пластинок одного русского артиста… — И он с ужасающим акцентом произнёс мою фамилию, исковеркав её до неузнаваемости. — Так вот, она подарила мне эти пластинки, — продолжал он, — почему я и просил вас спеть эту вещь.
Я улыбнулся и протянул ему свою визитную карточку, на которой стояло: «Alexandre Vertinsky».
Изумлению его не было границ.
— Я думал, что вы поёте в России! — воскликнул он. — Я никогда не думал встретить вас в таком месте.
Я терпеливо объяснил ему, почему я пою не в России, а в таком месте.

Мы разговорились. Прощаясь со мной, англичанин пригласил меня на следующий день обедать в «Сирос».
В самом фешенебельном ресторане Парижа «Сирос» к обеду надо было быть во фраке. Ровно в 9 часов, как было условлено, я входил в вестибюль ресторана. Метрдотель Альберт, улыбаясь, шёл ко мне навстречу.
— Вы один, мсье Вертинский? — спросил он.
— Нет! Я приглашён…
— Чей стол? — заглядывая в блокнот, поинтересовался он.
Я замялся. Дело в том, что накануне мне было как‑то неудобно спросить у англичанина его фамилию.
— Мой стол будет у камина! — вспомнил я его последние слова.
— У камина не может быть! — сказал он.
— Почему?
— Этот стол резервирован на всю неделю и не даётся гостям.
В это время мы уже входили в зал. От камина, из‑за большого стола с цветами, где сидело человек десять каких-то старомодных мужчин и старух в бриллиантовых диадемах, легко выскочил и быстро шёл мне навстречу мой белокурый англичанин. На этот раз он был в безукоризненном фраке.
Ещё издали он улыбался и протягивал мне обе руки.
— Ну вот, это же он и есть! — сказал я, обернувшись к Альберту.
Лицо метрдотеля изобразило священный ужас.
— А вы знаете, кто это? — сдавленным шёпотом произнёс он.
— Нет! — откровенно сознался я.
— Несчастный! Да ведь это же принц Уэльский!..
(из книги Александра Вертинского "Дорогой длинною").
Вместе

К 85-летию ЕВГЕНИЯ РЕЙНА

Рада Полищук
К 85-летию ЕВГЕНИЯ РЕЙНА
С добрыми, теплыми воспоминаниями и сердечным пожеланиями - до 120!
Написано больше 20 лет назад, Женя был первым читателем
АБСОЛЮТНО ГЕНИАЛЬНЫЙ РАССКАЗ
Однажды после завтрака в столовой Переделкинского Дома творчества писателей ко мне подошел поэт Евгений Рейн и, приблизив свое лицо почти вплотную к моему, объявил:
– Сегодня я написал абсолютно гениальный рассказ. С шести до десяти утра. Пойдем погуляем. Нет, сначала выпьем кофе.

Он был непререкаемо категоричен во всем – от «абсолютно гениальный» до «выпьем кофе». Я безропотно подчинилась. И вот уже часа три мы сидим на огромной лоджии в моем номере, пьем кофе, и он рассказывает невероятные истории о своих встречах с самыми знаменитыми людьми планеты в самых неправдоподобных обстоятельствах. Он говорит с яростным напором и сокрушительной убежденностью. А едва уловив тень сомнения, пробежавшую по лицу собеседника, впивается в него своими черными, пылающими неистовой страстью глазами и говорит медленно и внушительно как гипнотизер:
– Это правда. Я точно знаю.

Попробуй - возрази. Впрочем, возражать и не хочется.
Он азартный и неутомимый рассказчик, монологист. Впечатление такое, что собеседник ему вовсе не нужен. Только слушатель, причем из первого ряда партера, чтобы иметь с ним контакт накоротке.
Сидя на лоджии, он громко и отчетливо, чуть излишне громко – может быть, в расчете на случайного слушателя, рассказывает одну за другой новеллы из своей жизни, из жизни сильных и великих мира сего. Один случайный слушатель объявился тут же. Это была моя соседка по балкону, журналистка, женщина странная и нервическая. Подойдя к тонкой перегородке, разделяющей наши владения, она визгливо прокричала: «Безобразие! Ни поработать, ни отдохнуть не дают!» Видно ей хотелось сказать еще что-то весомое и резкое, но, так и не придумав ничего более внушительного, она снова коротко взвизгнула: «Безобразие! В Доме творчества!» Но и после этого не ушла в свою комнату, и в узкую щель между кирпичной стеной и перегородкой поблескивал ее круглый голый живот, своей белизной оттеняющий голубоватые трусы и розовый лифчик – она была одета совсем по-домашнему.
Рейн слегка повернул голову в ту сторону, откуда раздался этот всхлип, и на сей раз тихо, но внятно произнес: «Пошла на …» И невозмутимо продолжил свой рассказ. На соседнем балконе раздался тихий хлопок, будто лопнул приспущенный воздушный шарик, соседка исчезла и больше ни разу не появлялась, будто ее и не было. А Рейн сиживал на моем балконе ежедневно по несколько часов и говорил, говорил.
Однажды он пришел с сумкой, вынул оттуда большую конторскую тетрадь в клеточку и сказал:
– Сейчас прочитаю тебе свои новые рассказы.

Не спросил, можно ли, а объявил о намерении и тут же начал читать, громко, что называется «с выражением». Чтение явно доставляло ему удовольствие. Он от души смеялся в тех местах, где было смешно, не потому что нужно было смеяться – ему было смешно на самом деле. Я тоже смеялась, порой до слез, не потому что он пристально следил за мной, – мне тоже было смешно. Покончив с прозой, он прочитал мне только что написанные стихи, прочитав, с особым наслаждением повторял отдельные строки. Он был откровенно доволен собой. И мне он нравился тоже.

Все тексты – и проза, и стихи – были аккуратно, почти без помарок написаны ручкой в тетрадке. Почему-то это меня очень растрогало – обыкновенной ручкой в обыкновенной тетрадке. Я тоже так пишу – ручкой в «общей» школьной тетради в клеточку и тоже без помарок, если «пошло», если мы с текстом нашли друг друга. Правда, оказалось, что Рейн переписывает тексты и то, что я увидела – это чистовик. Но все равно же – переписывает ручкой в тетрадку, а не на компьютере с лазерным принтером и сканером. Родная душа.
Хотя у него компьютер есть, а у меня нет и, судя по некоторым признакам, о которых не будем упоминать ни к месту, не предвидится в обозримом будущем. Рейн же купил компьютер много лет назад в Америке, где заработал чтением лекций 24000 долларов (сумма прописью – двадцать четыре тысячи). Его делами занимался тогда Бродский, что и обусловило повышенные гонорары. 3000 долларов (три тысячи) он сразу же потратил на компьютер, еще пару тысяч – на шесть (или шестнадцать – точно не помнит) костюмов и тридцать (или сорок восемь) кашемировых джемперов и пуловеров, которые по сей день загромождают его гардероб. Не потрудившись израсходовать оставшиеся деньги, он привез их на родину, где тут же случилась обвальная инфляция, и все, не потраченное за океаном, пропало.
Я это знаю точно, от самого Рейна. Откуда еще?
Впрочем, знаю не я одна. Во-первых, он наверняка многим поведал эту печальную историю. Во-вторых, не следует забывать о случайном слушателе, об эхе, резонансе, молве и прочих сопутствующих Рейну явлениях.
В конечном счете случайным слушателем оказывался всякий, кто попадал в радиус распространения звуковой волны, несущей голос Рейна. Он не говорил – он выкрикивал каждое слово, как бы подчеркивая тем самым значимость или значительность любой мелочи, любой детали. Превосходные степени преобладали. Речь шла только о самом богатом на планете, о самом великом, гениальном, выдающемся, красивом, умном, образованном – ученом, музыканте, аферисте, поэте, шлюхе, кинозвезде (мужчине или женщине), архитекторе, зеке, чекисте.
Костюм ему шил гениальный портной, зубы лечил выдающийся стоматолог, в школе учил арифметике самый известный ленинградский педагог. А если о себе, то: «Я лучше всех в мире знаю русскую поэзию, я ее читал с шести лет, ежедневно». Но это и понятно – Рейн же. Но: «Я был первым щеголем обеих столиц, я в моде понимаю все… Я самый главный петербурговед в мире, могу ответить на любой вопрос о Петербурге… Я смотрел все выдающиеся фильмы мирового кинематографа… Я лучший знаток кулинарии…» И – так далее.
Ему было скучно в Переделкине. Его мощный темперамент не вписывался в монотонный уклад Переделкинской жизни с четким расписанием завтраков, обедов и ужинов, с посиделками на скамеечках, с тихими, неспешными интеллектуальными беседами, с медленным дефилированием по тенистым аллейкам – пять минут в одну сторону, к заросшему тиной прудику, пять минут – в другую, к колоннаде старого корпуса. Наверное, он чувствовал себя гепардом, загнанным в вольер. Ему нужны были воля, простор, бесконечность.
Он совершал ежедневные и ежевечерние набеги на ближайшие писательские дачи, навещал друзей и все говорил, говорил. Иногда я ходила с ним и слушала повторы сюжетов, которые он щедро разбрасывал направо и налево, ничуть не заботясь о защите своего авторского права. Частенько я ловила его на несоответствии деталей, но новая подробность так эффектно вписывалась в контекст повествования, что уличать его в неточности не хотелось. Какая разница – десять или пятнадцать рублей стоил в семидесятые годы один больничный день писателя. И какое, в сущности, имеет для всех нас значение – двести или триста тысяч долларов стоила белая соболиная шуба самой богатой женщины Америки, которую (шубу) Рейн и Довлатов чуть не украли.
Главное – не украли, и нам не придется никогда краснеть за дорогих нашему сердцу литераторов. А может быть, осмелюсь предположить, не было никакой шубы, и никогда не целовал Евгений Рейн левую грудь Джины Лоллобриджиды, застрахованную почему-то на сумму, меньшую, чем правая – всего на пятнадцать миллионов долларов.
Может быть.
Все истории Рейна изобилуют невероятными деталями и подробностями. Каков человек – таковы и обстоятельства, которые вокруг него складываются. Иногда он сам чувствует, что «перебрал» и резко, на полуслове оборвав себя, печально и торжественно говорит:
– Клянусь памятью моей мамы, так было.
Говорит искренне, ничуть не кощунствуя, говорит, защищая свое право на вымысел во имя правды. И в этот момент я ему верю.
Для чего ему лгать и выдумывать? То есть – для чего ему специально лгать и выдумывать? Ему нужен театр, зритель, партнер, действо – так жить интереснее. Он актерствует, играет роль, не гнушаясь никакими средствами для достижения максимальной достоверности.
Что тут предосудительного?
Конечно, проще было вовсе не заходить в дорогой бутик в центре Парижа, потому что денег не было не только на изысканный костюм, но даже и на один новейшего образца галстук. Конечно, проще было бы не примерять один за другим пиджаки и костюмы, а после со вкусом и знанием дела подбирать к ним сорочки, потому что роскошный черный страусовой кожи бумажник был категорически пуст. Еще проще было бы, отобрав все покупки и договорившись с продавцом об оплате потом – “tomorrow”, больше никогда не появляться в этом бутике. Но – игра, но – роль, сюжет, партнер, в конце концов. И вот последний аккорд – что, де, проигрался на скачках и, увы, – неплатежеспособен. Бессовестное вранье и самая что ни на есть правда – ведь денег на покупки действительно не было.
Актерские способности Рейна дают основание предполагать, что это был не дурной спектакль. И осталась мечта – когда-нибудь непременно купить в этом магазинчике хоть что-то. И главное – есть прекрасный сюжет для еще одной абсолютно правдоподобной истории.
В самом деле, кому охота слушать нытье соотечественника, который бродил без денег по Парижу, с унынием и завистью разглядывая витрины, но так и не рискнул зайти ни в один магазин. Тоска! Стоило ли ради этого ехать в Париж да еще и делиться с кем-то своими жалкими впечатлениями.
Нет, это не для Рейна. Я точно знаю.
В этом меня убедили наши каждодневные переделкинские прогулки и посиделки. Я не видела, как он спит и пишет, и не все было им прочитано вслух, но я научилась верить Рейну. Да и какая мне разница – выдумывает он или говорит правду. Он – гениальный рассказчик и гениальный актер.
И я включилась в его игру. Меня вполне устраивала моя почти бессловесная роль, в нашем театре он был бенефициантом. Его энергетического запаса в те августовские дни хватало с лихвой на всех.
А подыграть ему ничего не стоило.
– Давай заведем роман, пусть все нам завидуют, – заявил он громогласно, стоя посреди столовой, и его рокочущий баритон, ударившись о стеклянные стены зала, пролетел над всеми столиками.
– Давайте, – радостно откликнулась я, и голос мой дрогнул, будто не могла поверить, что сбывается моя мечта.
Неплохо получилось.
Или другой эпизод. Идем по аллее, навстречу Липкин. Рейн говорит доверительно:
- Семен Израилевич, это моя любимая женщина.
Липкин реагирует мгновенно:
- И эта тоже?
– Я люблю ее давно и безответно, - поверяет Рейн с такой неизбывной печалью, что слезы невольно подступают к моим глазам.
Так зарождается основа его правдоподобных историй: можно точно назвать место, время, участников событий, тут – максимальная степень достоверности. Даже свидетелей нетрудно отыскать. А сама история накладывается на эту канву свободно, размашисто, вдохновенно, легкими сочными мазками - играет воображение, рождается вымысел, круто замешанный на правде. И никто уже, и даже сам Рейн, не отличит быль от небыли.
Да и так ли это важно, если сложился абсолютно гениальный рассказ.
Переделкино, 1997
Вместе

Елена Сергеевна Булгакова.2

В 1939 году Булгаков заболел. В декабре этого года они вместе с женой лечились в санатории Барвиха, а по приезду Булгаков написал своему другу детства:
«Ну, вот, я вернулся из санатория… Если откровенно и по секрету тебе сказать, сосет меня мысль, что вернулся я умирать…»
Будучи врачом, Михаил Афанасьевич сразу сам поставил себе диагноз: тот же, что был у его отца, - злокачественный нефросклероз. «Имей в виду, я буду очень тяжело умирать, - дай мне клятву, что ты не отдашь меня в больницу, а я умру у тебя на руках»,- сказал он жене.
И она исполнила его просьбу, хотя пришлось ей неимоверно трудно. Сначала Михаил Афанасьевич ослеп, потом начались провалы в памяти и страшные боли, от которых он кричал и терял сознание. Приходя в себя, просил, чтобы она «взяла у Евгения револьвер», имея в виду Шиловского и вспоминая тот самый револьвер, из которого Евгений Александрович когда-то чуть не застрелил его, Булгакова, мечтая теперь покончить с собой выстрелом из этого револьвера.
А Елена Сергеевна несмотря ни на что надеялась на его выздоровление. Надеялась, что они еще побудут вместе…
Когда Михаил Афанасьевич уже не мог писать, Елена Сергеевна вела дневник за него. Перед самой смертью Булгаков признался Елене Сергеевне: все, что написано, написано ради нее. 4 марта 1940 года она записала последние слова мужа: «Я хотел служить народу... Я хотел жить в своем углу... Я никому не делал зла».
9 марта у больного началась агония. «Он дал мне понять, что ему что-то нужно, что он-то хочет от меня, - вспоминала Елена Сергеевна. - Я предлагала ему лекарство, питье - лимонный сок, но поняла ясно, что не в этом дело. Тогда я догадалась и спросила: «Твои вещи?» Он кивнул с таким видом, что и «да» и «нет». Я сказала: «Мастер и Маргарита?» Он, страшно обрадованный, сделал мне знак головой, что «да, это». И выдавил из себя два «Чтобы знали, чтобы знали».
«Несмотря на все, несмотря на то, что бывали моменты черные, совершенно страшные, не тоски, а ужаса перед неудавшейся литературной жизнью, если вы мне скажете, что у нас, у меня была трагическая жизнь, я вам отвечу: нет! Ни одной секунды. Это была самая светлая жизнь, какую только можно себе выбрать, самая счастливая. Счастливее женщины, какой я тогда была, не было», - говорила Елена Сергеевна.
Она все еще была красивой женщиной, и за ней многие ухаживали, ей предлагали замужество - но Елена Сергеевна сохранила верность Булгакову. Оставшуюся жизнь она посвятила ему, сохранению его архива и публикации его произведений.
Елене Сергеевне пришлось пережить старшего сына: Евгений Евгеньевич Шиловский, прошедший войну и неоднократно раненный, скончался в 1957 году, не дожив до 36 лет. Он умер на руках у матери.
А она продолжала жить - в надежде увидеть когда-нибудь роман «Мастер и Маргарита» опубликованным. Книгу решились напечатать только в 1966 году, Гранки Елена Сергеевна правила, будучи больна, с высокой температурой. В сверке текста перед публикацией ей помогал внук Сергей Шиловский. Он вспоминает, что рукописями Елена Сергеевна при этом не пользовалась – знала роман наизусть. У нее сутками жили студенты, изучавшие творчество Булгакова, читать можно было всем, но выносить рукописи из дому до публикации она никому не позволяла. Скептически относилась к идеям экранизаций и постановок. Всю мистику, связанную с неудачами затеянных интерпретаций, списывала на то, что кто-то обращается к его наследию с нечистыми помыслами.
На жизнь Елена Сергеевна зарабатывала машинописью и переводами. До последних дней с удовольствием принимала у себя гостей, особенно тех, кто хотел узнать что-то о жизни Булгакова.
Про Михаила Афанасьевича она могла говорить бесконечно. А еще она верила, что ее связь с мужем не прекратилась после его смерти.
Елена Сергеевна умерла 18 июля 1970 года. Ее похоронили рядом с мужем.
Их мистическая дружба стала продолжением земной любви, рукописи, что не горят, – тому порукой. Она пережила его на тридцать лет. В самом начале их отношений, в 1929 году, Михаил Булгаков посвятил ей повесть «Тайному другу». Тайный друг оказался самым верным и сдержал все свои обещания…
С)
Вместе

Елена Сергеевна Булгакова.1



Olga Peres

Таких женщин, как Елена Сергеевна Булгакова, психологи называют «женщиной-призом». Несмотря на большие потери, между богатством, пресыщенностью и интересной, полной творчества жизнью Елена выбрала второе, о чем ей не пришлось пожалеть. Судьба выдала Михаилу Булгакову и его музе восемь лет бедности и счастья. Елена проявила несвойственные «женщине-призу» качества: обычно они капризны и бездеятельны, а Булгакова стала литагентом, стенографисткой и машинисткой своего мужа. Она старалась обустроить его нехитрый быт так, чтобы ничто не могло отвлечь его от литературы, и день за днем вела дневники, ставшие впоследствии законченной биографией Булгакова.
Она шагнула с ним в вечность. Потому, что оказалась самой верной. Не только Булгакову как человеку, а тому, что было в нем сверхчеловеческим и по-настоящему важным - его гению, его творчеству. Его великому роману…
Елена Сергеевна Нюренберг родилась в Риге 21 октября 1893 года.
Среди ее предков по отцовской линии был ювелир иудейского вероисповедания, который во времена Екатерины Великой приехал из немецкого Нюренберга в Россию. Впрочем, ее отец, податной инспектор Сергей Маркович Нюренберг, при рождении был крещен в лютеранство, а чтобы жениться на ее матери, дочери православного священника Александре Гронской, принял православие. У Елены было двое братьев - Александр и Константин - и старшая сестра Ольга.
В семье Елена считалась красавицей. Свататься к ней начали, едва ей исполнилось пятнадцать. Среди прочих соискателей ее руки был поручик Бокшанский, но его Елена уговорила жениться на своей сестре Ольге, которая в Бокшанского была влюблена.
Елена Нюренберг училась в женской Рижской Ломоносовской гимназии, получив традиционное для девушек в те времена образование: знала несколько иностранных языков, была начитанна, разбиралась в классической музыке и ценила театральное искусство. Елена была непременной участницей всех домашних спектаклей, которые так любили разыгрывать в семье Нюренберг.
Елена и Ольга закончили курсы машинисток, что очень пригодилось сестрам в будущем.
В 1915 году, во время Первой мировой войны, Нюренберги перебрались из Риги в Москву. Ольга и Елена влюбились в Художественный театр, не пропускали ни одной постановки и даже пытались устроиться туда на работу, но принята была только Ольга - на должность секретаря-машинистки.
Позже Ольга Вокшанская стала личным секретарем Владимира Ивановича Немировича-Данченко, а Михаил Булгаков вывел ее в «Театральном романе» в образе Поликсены Торопецкой.
Осенью 1918 года Елена Сергеевна Нюренберг устроилась на работу машинисткой: не в театр, как мечталось, а в только что образовавшееся Российское телеграфное агентство (РОСТА). Проработала она недолго: уже в декабре Елена вышла замуж за Юрия Мамонтовича Неелова, сына знаменитого актера и революционера Мамонта Дальского.
Юрий Неелов был красным офицером, служил в Шестнадцатой армии личным адъютантом командарма Николая Сологуба.
Впрочем, о первом браке Елены Сергеевны известно мало: большинство документов оказались утеряны, а сама она вспоминать не любила. Даже Мариэтте Чудаковой, автору знаменитого (и первого) «Жизнеописания Михаила Булгакова», она о Юрии Неелове не рассказывала. Возможно, вдову Булгакова даже спустя несколько десятилетий мучили угрызения совести: Юрию Неелову она не сумела стать верной и достойной женой.
Всего через несколько месяцев супружеской жизни Елена познакомилась с Евгением Александровичем Шиловским, который был начальником штаба во все той же 16-й армии. Шиловский окончил кадетский корпус и Николаевскую военную академию генштаба, едва не стал жертвой ЧК, но перешел на службу победившему пролетариату и вступил в Красную армию.
Шиловский влюбился в Елену отчаянно и сделал все для того, чтобы заполучить ее. Пользуясь своим положением старшего по званию, он отдал приказ об отправке Неелова в штаб Южного фронта, а сам тем временем ухаживал за Еленой и добился ее взаимности.
Евгений Александрович уговорил Елену расторгнуть брак с Нееловым. А потом просил ее руки - и она согласилась, а осенью 1921 года они поженились.
Елена Сергеевна была уже в положении, и через несколько месяцев у нее родился сын, названный в честь отца Евгением. В 1926 году на свет появился второй сын - Сергей.
Евгений Александрович Шиловский приложил все усилия, чтобы сделать счастливой свою Люсю - так он называл жену. Тем более, что средства позволяли. С 1922 года служил в военной академии имени Фрунзе, с 1928 года - начальником штаба Московского военного округа. В семье никогда не было проблем с продуктами и вещами. Елена Сергеевна одевалась у портного, хозяйством занималась прислуга. Точно как у Маргариты в еще ненаписанном тогда романе Михаила Булгакова: «Маргарита Николаевна не нуждалась в деньгах. Маргарита Николаевна могла купить все, что ей понравится. Среди знакомых ее мужа попадались интересные люди. Маргарита Николаевна никогда не прикасалась к примусу. Маргарита Николаевна не знала ужасов житья в совместной квартире...»
Правда, Маргарита Николаевна при всем при этом была еще и несчастлива. А Елена Сергеевна чувствовала всего лишь некоторую неудовлетворенность жизнью.
Она писала сестре Ольге: «Мне иногда кажется, мне еще чего-то надо. Тихая семейная жизнь не совсем по мне. Или вернее так: иногда на меня находит такое настроение, что я не знаю, что со мной делается. Ничего меня дома не интересует, мне хочется жизни, я не знаю, куда мне бежать, но хочется очень».
Михаил Булгаков в ту пору тоже жил благополучно, но счастлив не был. Его вторая жена -
Любовь Евгеньевна, была увлечена верховой ездой, потом автомобилями, в доме толклись ненужные ему люди. Телефон висел над письменным столом, и жена все время весело болтала с подругами…
…Елена Сергеевна и Михаил Булгаков встретились почти случайно. Вернее, вопреки случаю. По одной из версий, это произошло в квартире художников Моисеенко на Масленицу. Оба были приглашены на блины, и оба не собирались откликаться на приглашение.
Своему брату Елена Сергеевна писала об этой встрече: «Сидели мы рядом... у меня развязались какие-то завязочки на рукаве... я сказала, чтобы он завязал мне. И он потом уверял, что тут и было колдовство, тут-то я его и привязала на всю жизнь».
Их любовная история звучала бы банально, если бы семейное благополучие жены генерал-лейтенанта Евгения Александровича Шиловского было только видимым, не настоящим, а, скажем, ханжески скрывающим от общества правду о несчастной женщине с богатым внутренним миром, живущей с нелюбимым. Все было как раз наоборот. Она была счастлива. Любила мужа. Обожала детей. Больше того, счастью этой семьи предшествовал романтический сюжет, если вспомнить, как Командующий 16-й армией красных отбил жену у своего адъютанта.
«Муж ее был молод, красив, добр, честен...» – сказано в романе о Маргарите. Таким был Шиловский. Сестре Ольге Бокшанской, впоследствии жившей с ними, Елена Сергеевна писала о нем: «Ты знаешь, я страшно люблю Женю большого, он удивительный человек, таких нет...»…
Конечно, Елена Сергеевна произвела на Булгакова впечатление. Была ли она красавицей - спорили еще при жизни: некоторые красивой ее не находили. Но обворожительной и неотразимой Елену Сергеевну считали многие.
Когда Елена Сергеевна входила в гостиную, дамы вздрагивали и спешили отвлечь внимание своих мужей. К тому же Елена Сергеевна представляла собой тот тип женщин, который нравился Михаилу Афанасьевичу: холеная, изысканно одетая, благоухающая парижскими духами, с нежными ухоженными руками, с парикмахерской укладкой.
Булгаков придавал много значения «оправе», в которую должна быть заключена, как драгоценность, природная красота женщины. Недаром в своем романе он уделяет такое внимание элегантности Маргариты, ее перчаткам, шелковым чулкам и замшевым туфлям с пряжками, а ведьма Гелла так соблазнительно напевает москвичкам: «Герлен, шанель номер пять, мицуко, нарсис нуар, вечерние платья, платья коктейль...» Михаил Афанасьевич все это ценил больше, чем многие его современницы, воспитанные в идейном аскетизме 20-х.
Второй раз они встретились на вечере у Уборевичей и уже в присутствии супругов - Шиловского и Белозерской. Но ничто не могло помешать чувствам. «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!» - писал Михаил Афанасьевич в «Мастере и Маргарите».
«Это была быстрая, необыкновенно быстрая, во всяком случае с моей стороны, любовь на всю жизнь», - вспоминала Елена Сергеевна.
Сначала они пытались замаскировать отношения дружбой: Булгаков с женой бывал у Шиловских, а Елена Сергеевна с мужем - у Булгакова. Елена Сергеевна даже подружилась с Любовью Евгеньевной: их объединял вполне женский интерес к моде, они обменивались французскими журналами, которые в те времена было сложно достать.
Елена Сергеевна с облегчением поняла, что Любовь Евгеньевна к мужу равнодушна и, пожалуй, легко его отпустит. А вот сама она даже помыслить не смела о том, чтобы уйти от Шиловского, потому что любил он ее безумно, только в ней одной видел смысл и радость.
Летом 1929 года она уехала отдыхать в Ессентуки. В разлуке ее любовь к Булгакову стала только сильнее. Позже она вспоминала: «Михаил Афанасьевич писал мне туда прекрасные письма, посылал лепестки красных роз; но я должна была уничтожать тогда все эти письма, я не могла их хранить».
В одном из писем было сказано: «Я приготовил Вам подарок, достойный Вас...» Когда я вернулась в Москву, он протянул мне эту тетрадку...» В тетрадке был черновик будущего «Театрального романа», посвященный «Тайному другу». То есть ей, Елене.
И тогда она решилась уйти от мужа.
Елена Сергеевна призналась Шиловскому в том, что у нее тайная связь, что она любит другого. Евгений Александрович был в ярости. Но ... все простил ей и принялся уговаривать не рушить семью, оставить любовника - хотя ради детей. «Мне было очень трудно уйти из дома именно из-за того, что муж был очень, хорошим человеком, из-за того, что у нас бы такая дружная семья. В первый раз я смалодушничала и осталась...» - рассказывала потом Елена Сергеевна.
Она и правда пыталась расстаться с Михаилом Афанасьевичем…
Встреча Мастера и Маргариты в переулке на Тверской, так ярко описанная в романе, возможно, и не состоялась бы, если бы Елена Сергеевна не нарушила обещания, данного самой себе после встречи с Булгаковым: не принимать от него писем, не отвечать на звонки, не выходить одной на улицу.
Двадцать месяцев подряд она так и делала, но когда все-таки вышла на улицу, то сразу же встретила именно его. И первой фразой, которую он сказал, было: «Я не могу без тебя жить. И она ответила: «И я тоже». Это была судьба. И никакой долг, никакие дети не могли уже удержать ее вдали от любимого.
Шиловский не собирался сдаваться. Он пригласил Булгакова для «приватного разговора», во время которого пытался уговорить Михаила Афанасьевича оставить в покое «чужую жену» и «пожалеть детей». Потом, не сдержав эмоций, схватился за револьвер. Булгаков остановил его: «Не будете же Вы стрелять в безоружного?.. Дуэль - пожалуйста!» Но, разумеется, дуэль в советские времена была невозможна... И хорошо: Шиловский умел стрелять, Булгаков - нет.
Видимо, Михаил Афанасьевич чувствовал не ловкость в отношении Шиловского, потому что так же пытался объяснить ему свои чувства к Елене Сергеевне и невозможность своего существования без нее. Лично встречаться он не стал, написал письмо. Сохранился лишь черновик, всего несколько строчек: «Дорогой Евгений Александрович, я виделся с Еленой Сергеевной по ее вызову и мы объяснились с нею. Мы любим друг друга так же, как любили раньше».
Расставание Елены Сергеевны с Евгением Александровичем Шиловским было длительным и болезненным. «Делили» детей: старший, Женя, остался с отцом, а младшего, Сережу, Елена Сергеевна забрала с собой к Булгакову. Шиловский пытался отдать ей какие-то вещи, получше обеспечить ее быт в новом доме. Елена Сергеевна не хотела брать ничего, кроме колыбельки сына и сундука со своей одеждой и обувью.
Михаилу Афанасьевичу оказалось куда как проще расторгнуть брак с Любовью Евгеньевной, у которой в то время тоже был роман на стороне. Она с полным пониманием отнеслась к его страстному увлечению Еленой Сергеевной. И даже приветствовала соперницу в своем доме. И тогда они решили купить Любе однокомнатную холостяцкую квартирку - тут же, через стену. 3 октября был расторгнут брак Булгакова с Любовью Евгеньевной и 4-го заключен брак Еленой Сергеевной. По словам Михаила Афанасьевича, они «обвенчались в загсе».
В «Астории», где жили некоторое время Булгаковы в первые месяцы супружеской жизни, Михаил Афанасьевич начал писать «Мастера и Маргариту».
Елена Сергеевна оказалась идеальной женой для Булгакова. Она сумела обеспечить ему комфортный быт, в их квартире всегда было красиво и уютно, стол поражал изобилием, а Михаил Афанасьевич с удовольствием демонстрировал свое старорежимное хлебосольство, принимая в гостях всю литературную и театральную богему Москвы.
В 1934 году Булгаковы переехали в Дом писателей в Нащокинском переулке, в хорошую большую квартиру.
Елена Сергеевна была прекрасной хозяйкой и идеальной женой, однако она понимала, что главным для Булгакова все же остается его творчество.
Елена Сергеевна сознавала и ценила писательский гений мужа, а потому старалась максимально облегчить для него творческий процесс, устраняя все, что мешает: вела за него переписку, отвечала на телефонные звонки, вникала в тонкости договоров и следила за своевременной выплатой гонораров. Она перепечатывала его рукописи перед отправкой в редакцию и помогала вносить правки.
Михаил Афанасьевич понимал, какое сокровище он заполучил в жены в третий раз тот, который от дьявола (еще до революции, в Киеве, совсем молоденькому Булгакову цыганка нагадала, что у него будет три жены. Тогда Михаил опечалился: он был религиозен, а у православных считается - «первая жена от Бога, вторая от людей, третья от дьявола»). И даже через многие годы брака при расставании писал Елене Сергеевне страстные письма: «Божество мое, мое счастье, моя радость. Я люблю тебя! И если мне суждено будет еще жить, я буду любить тебя всю мою жизнь».
Ему с ней было легко и комфортно жить. А вот ей временами приходилось трудно. Елена Сергеевна постоянно чувствовала свою вину перед сыновьями. Особенно перед старшим, Женей, который часто гостил у них, но продолжал переживать «измену» матери.
Но, в общем, они были счастливы. Они всегда были счастливы. Все те недолгие восемь лет, которые им отвела Судьба.
Михаил Афанасьевич ее веселил. Писал уморительные записочки, рисовал карикатуры, вырезал из газет фотографии, переклеивал их и комбинировал со смешными комментариями. Он замечательно рассказывал анекдоты и умел быть душой компании.
27 июля 1936 года Булгаков с женой уехали в Синоп под Сухуми, в Абхазию, где Михаил Афанасьевич продолжил работать над переводом «Виндзорских проказниц».
Их самая долгая разлука была в 1938 году, когда Елена Сергеевна отдыхала с сыном на даче в Лебедяни, а он писал ей трогательные письма: «Дорогая, Лю! Я погребен под этим романом. Все уже передумал, все ясно. Замкнулся совсем. Открыть замок я мог бы только для одного человека, но его нету!»
Да, случались тяжелые периоды, когда Булгакова не печатали и его пьесы не ставили. Но он не был репрессирован, а это для литератора такого масштаба, к тому же никогда не писавшего на востребованные советской властью темы, можно считать настоящей удачей или чудом.
Многие гадали, почему Булгакова не тронули. Высказывали самые разные предположения, вплоть до совершенно безумных... Скорее всего. Михаилу Афанасьевичу просто повезло. Или добраться до него не успели.
Вместе

Ширвиндт «Склероз, рассеянный по жизни"

Отрывок из книги. Ширвиндта «Склероз, рассеянный по жизни «
Вообще, как говорила моя соседка по дому Фаина Георгиевна Раневская, все ордена, грамоты и звания – это похоронные принадлежности.
Хотя в советские годы звания и при жизни имели некоторый практический смысл. Так, например, на гастролях в столицах союзных республик народных артистов СССР поселяли в резиденцию ЦК КПСС, а мы, живя в человеческих гостиницах, часто в нечеловеческих условиях, автоматически становились кандидатами в члены гостиницы ЦК.

Collapse )
Вместе

Жаклин Кеннеди и Андрей Вознесенский



Жаклин Кеннеди и Андрей Вознесенский: Дружба первой леди Америки и советского поэта на фоне железного занавеса.
Жаклин, или Джеки, – как ее называл весь мир, была не просто первой леди Америки, но и тонкой, глубоко чувствующей натурой. Она была очарована русским поэтом и его творчеством. Он же писал о ней: «Жаклин (…) была для меня одной из самых дорогих и необходимых мне фигур западной культуры. Рафинированная европейка, со звездностью и безошибочностью вкуса... И Россия была ее страстью». История этой дружбы, которая развивалась на фоне холодной войны и железного занавеса, сегодня кажется особенно удивительной.


Collapse )
Вместе

Считается неприличным фотографироваться со знаменитостями

26 November at 11:46
Shared with Public
Public
Считается неприличным фотографироваться со знаменитостями - пытаться прославиться за их счёт... Но у нас с поэтом Александром Ефимовичем Кирносом нет ни единой совместной фотографии... Я немного постою около его чудесных стихов....
11:16
sent Today at 11:16
Моему давнему другу Славе Рындину, однокашнику по Военно-медицинской Академии, хирургу, проработавшему 30 лет на юге Африки и обретшему там Бога Хирургии, любителю сочного, острого слова в день его рождения с любовью.
Мой милый друг, мой друг бесценный,
Мы славословьям знаем цену,
Нет лучше трепа напрямки,
В нем не закатывают глазки
Елей не льют, не надо смазки
Из льстивых слов, притворной ласки,
И в нем не надо словно в сказке
Лгать в окончании строки.
Мой давний друг, мой друг бесценный,
Начнем же разговор обсценный,
Где твердых знаков дреколье
Барьером прочным предваряет
Готовую к сраженью стаю
Из наглых и бесстыжих Е.
И непременные к барьеру
Спешат за ними офицеры
Готовы к брани и борьбе,
Все словно на подбор ребята,
Все с бердышами, брат за брата,
Бретеры славной буквы Б.
Их путь сопровождает рота
Из Икс и Игрек, отчего-то
С И-кратким лишь они звучат,
И внешне вроде бы похожи
Красавцы, аж мороз по коже,
А экспрессивны как! До дрожи
Доводят, если не молчат.
В них бездна чувств и столько ж смысла,
Жизнь с ними, как на коромысле,
Вдруг вознесет, послав на Ха
Взлетишь и нежишься в астрале
Кайфуешь, как на карнавале
И думаешь, не так плоха.
Хотя порой, конечно, шлюха,
Блудница, но способно ухо
Весть уловить из высших сфер,
Где херувимы, серафимы
Поют бесплотны и незримы,
Где дирижер похож на мима,
А палочка на букву Хер'.
Но если вниз стремглав качнется,
Наездницею обернется,
Соперницей самой судьбе,
Сквозь буераки, буреломы
Под молний блеск, раскаты грома,
Несется вскачь от дома к дому,
Непобедимой буквой Е.
Тебе, мой давний друг, желаю
С окраин жизни, просто с краю,
Жить долго, горя, бед не зная,
При жизни не изведав рая,
Оставить это на потом,
И с буквой Е, бредя по свету,
Изведать все на свете этом
Зимой суровой, жарким летом,
Хоть в юности ты был поэтом,
Нам прозой напиши о том.
СПАСИБО, САШЕНЬКА!
Вместе

29 ноября - день Памяти Беллы Ахмадулиной - Юрий Любимов

29 November at 15:11
29 ноября - день Памяти Беллы Ахмадулиной
Веничке Ерофееву
Кто знает – вечность или миг
Мне предстоит бродить по свету.
За этот миг иль вечность эту
РавнО благодарю я мир.
Что б ни случилось, не кляну,
А лишь благославляю лёгкость:
Твоей печали мимолётность,
Моей кончины тишину.
1960
Ах, Белла!
Памяти Беллы Ахмадулиной
Ушёл последний Первый поэт России Белла Ахмадулина
Я дружил с ней и любил ее. Она была прекрасна, она была необыкновенно одарена душевной щедростью, благородством, красотой и гением Таланта.
Ее не с кем сравнить не только в современной жизни (здесь она была просто одна), ее не сравнить и с предшественниками. Она не сравниваемая, а, значит, несравненная.
Хрупкая, нежная и тревожная Белла Ахатовна обладала чрезвычайно стройным, не гнущимся ни на каком ветру стеблем, на котором цвел, не опадал, лишь меняя затейливые и прекрасные лепестки, чистый цветок ее (и только ее) поэзии. Да она и не учитывала веяний, не ожидая ни хулы (чтобы сердитостью не…), ни выгоды (чтобы пустым развлечься).
Она не витала в облаках, ходила по земле, любила своего мужа и ухажера — художника Бориса Мессерера, ослушивалась и его, радовала и его, и друзей своей внимательной и верной любовью, своей поэзией, своими неспешными кружевными и кружевными речами, которые, если читатель или слушатель был достоин понимания ее, — нырял в прозрачные до дна глубины, поднимался ввысь и парил с ней, оснащенный для летания ее чистым, вразумительным, требующим любви и точного слуха стихом.
Она стояла в очередях, беспрестанно пропуская спешащих состязателей на пути к прилавку:
— Пожалуйста, будьте прежде меня!
И при этом…
Она слышала божественный диктат.
Однажды, снимая передачу «Конюшня Роста», я приехал в мастерскую Мессерера (где перебывал весь культурный мир. Мир — не только страна) к Ахмадулиной на коне по имени Синтаксис. На Пушкинской площади меня остановил постовой. Почему на коне?
— А на каком транспорте приличествует ехать к Белле Ахатовне?
Он кивнул и перекрыл движение.
— Ты, правда, приехал на коне! — Она засмеялась радостно и красиво. — Но ведь он голоден. — И стала собирать гостинец Синтаксису.
— Диктат, Белла, или диктант?
— Ну, что ты, конечно, диктат. Слышат гении. Пушкин, наверное.
Она очень его любила. И по-женски, но без ревности. Она переписывалась с ним стихами. Он ей отвечал. Еще до того, как получал послание.
И мы бывали на этих словесных пирах.
— Пожалуйте! Будьте рядом! Разделите с нами время.
И с Булатом они переписывались. Она была с ним особенно нежна. И потерю его переживала с душевной мукой внезапного одиночества.
«Булат, возьми меня с собой!» — эти стихи адресовались живому, и читала она их живому как знак притяжения. Но долгая дорога из Петербурга в Ленинград оборвалась, и Белла в черной шляпе с вуалью вышла на сцену Вахтанговского театра, где тысячи людей прощались с Булатом и его (нашим) временем, и прочла эти пронзительные стихи о любимых с непостижимой трагической достоверностью.
Теперь они там втроем встретились.
Сила и красота ее стиха, и певучее, окрашенное драматизмом и юмором звучание ее голоса завораживали.
Чабуа Амирэджиби, любимый грузинский друг, красавец и замечательный писатель, просидевший 17 лет в сталинских лагерях и трижды из них бежавший, пригласил Беллу с Борей в тбилисскую «дырку». В маленьком духане с пластиковыми столами, уставленными кахетинским вином, сидели, говорили и пили грузинские мужики. Белла в небольшой компании стала читать свои русские переводы Галактиона Табидзе.
Постепенно шум смолк, и, когда во внемлющей тишине Ахмадулина закончила читать, духан встал и стоя запел Мравалджамиер — старинную песню в честь Женщины и поэта. С Грузией у нее была особая любовь, ее «Сны…» невозможно было достать, но в каждом тбилисском доме книга была.
Ей и еще нескольким литераторам в знак признательности предложили участок в райском месте на берегу моря. Она единственная отказалась.
— Покорно благодарю! Но зачем мне часть, если вся Грузия принадлежит моему сердцу.
Ее сердцу принадлежали и Москва, и страна. И весь мир с его землей, водой и небом. И небом.
Ах, Белла! Зачем?
Ее присутствие, присутствие совершенного поэта и безупречного человека делало нашу жизнь много богаче.
Тихий прерывистый слог ее речи, словно сигнал морзянки, по которому, как по приводящему лучу, можно было прийти к самому открытому в русской литературе сердцу.
Белла не омрачила свою жизнь и наши представления о ней ни единым неточным шагом, сулящим выгоду или успех. Она была свободна и изумительно независима, защищая свое имя убеждением, умом и тонким юмором, который часто выдавала за наивность, которая, впрочем, тоже была ей присуща.
Позвонили из Кремля:
— Белла Ахатовна, вы не могли бы войти в группу по выдвижению Владимира Владимировича?
— Помилуй Бог, что у вас за манера все двигать. Пусть стоит на своем месте. Неужели вас смущает гостиница «Пекин» за его спиной?
— Речь идет о выдвижении Владимира Владимировича Путина в президенты.
— Ах, это. Пусть дерзает, раз он столь ретив, но мне-то до этого что за дело?
Когда Андрей Дмитриевич Сахаров возвращался из горьковской ссылки — не знал никто. Я позвонил Белле и Боре, полагая, что они с Сахаровым знакомы, и, опасаясь прослушки и чтобы не навредить собеседникам, спросил без имени:
— Вы не знаете, каким поездом завтра приезжает академик?
— Академик в высоком нравственном смысле? — уточнил Боря. — Увы…
Белла Ахатовна Ахмадулина, прекрасная Белла — была последним Первым поэтом России и в высоком нравственном смысле. В самом высоком.
И такой Беллы у нас всех больше не будет. Никогда.
Прости нас!
Юрий Рост, 1.12.2010
Пейзаж
Ещё ноябрь, а благодать
Уж сыплется, уж смотрит с неба.
Иду и хоронюсь от света,
Чтоб тенью снег не утруждать.
О стеклодув, что смысл дутья
Так выразил в сосульках этих!
И, запрокинув свой беретик,
На вкус их пробует дитя.
И я, такая молодая,
Со сладкой льдинкою во рту,
Оскальзываясь, приседая,
По снегу белому иду.
1960
Вместе

WHO is WHO


Хемингуэй лежит в саду в гамаке. Сосед проходит и спрашивает его: "Отдыхаешь?"
- "Нет, работаю".
Вечером сосед возвращается, а Хемингуэй лопатой перекапывает приствольный круг яблони. Сосед спрашивает: "Работаешь?"
- "Нет, отдыхаю"...




История с Эрнстом Хемингуэем напомнила мне эпизод моей жизни в Африке...

25.

«...У вас ведь сейчас весна. Скоро на деревьях будет зелёная листва...»

Ты что, старик, — «зелёная листва»!?

Уже середина октября, а ещё ни капли дождя не упало. Всё сохнет... На воду строгий лимит

— за прошлый месяц мне за перерасход воды начислили 250 долларов штрафа. У меня

сердце кровью обливается смотреть на гибель газона вокруг моего дома — я туда вложил не

менее 3000 долларов!

Сам поливал... Негритянский доктор едет мимо и удивляется:

- That's not good... You're a doctor, you have to doctor people but not your lawn.

Откуда ему понять, что момент поливания водичкой из шланга чахлой травки по действию на

мой мозг столь же эффективно, как церковная служба... или кручение руля автомобиля по

долгой дороге... Да это и просто приятно — наша чёрная «рабыня» Катрин, которая делает в

нашем доме всё по своему усмотрению без всякого нашего вмешательства (моя Татьяна

просто стесняется давать ей какие-либо указания), к поливу растительности на нашей

«проперти» и вокруг относится просто молитвенно. Я её понимаю...

Collapse )
Вместе

В КАРАНТИНЕ ЕСТЬ ОГРОМНОЕ ПОЛОЖИТЕЛЬНОЕ: Борис Пастернак

Не плачь, не морщь опухших губ.
Не собирай их в складки.
Разбередишь присохший струп
Весенней лихорадки.
Сними ладонь с моей груди,
Мы провода под током.
Друг к другу вновь, того гляди,
Нас бросит ненароком.
Пройдут года, ты вступишь в брак,
Забудешь неустройства.
Быть женщиной — великий шаг,
Сводить с ума — геройство.
А я пред чудом женских рук,
Спины, и плеч, и шеи
И так с привязанностью слуг
Весь век благоговею.
Но как ни сковывает ночь
Меня кольцом тоскливым,
Сильней на свете тяга прочь
И манит страсть к разрывам.
__________
Борис Пастернак
Не плачь, не морщь опухших губ