Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Вместе

ПЕТР АВЕН "ВРЕМЯ БЕРЕЗОВСКОГО"

Олег Мороз
7 ч.
Воспоминания. 4 декабря 2017 года

ВЫШЛА ИНТЕРЕСНАЯ КНИГА ПЕТРА АВЕНА "ВРЕМЯ БЕРЕЗОВСКОГО". ПОКУПАЙТЕ, ЧИТАЙТЕ! СТОИТ ПРИЛИЧНО - ПОД ТЫСЯЧУ. НО - НЕ ПОЖАЛЕЕТЕ

Здесь фрагмент:

Главное, что меня всегда привлекало в Борисе, — бесконечный уровень амбиций. В основе которого лежало глубокое, столь же бесконечное уважение к себе.

Летом 1988-го, после десятилетия нашей достаточно плотной дружбы, Борис пригласил в кооперативное кафе «Атриум» на Ленинском проспекте группу товарищей с предложением скинуться на создание совместной компании — будущего «ЛогоВАЗа». Собралось человек семь или восемь. Все мы пытались заниматься каким-то бизнесом, в основном околонаучным, по хоздоговорам с государственными предприятиями. И все как-то сотрудничали с Березовским. Борис правильно понял, что разумно упорядочить наши разрозненные и бессистемные попытки заработать. Следовало создать структуру — с ясными правилами, бухгалтерией, юридической службой и т. д.

Я в тот момент уже собирался уезжать на работу в Австрию, так что мне Борино предложение по большому счету было неинтересно. К тому же в то время я больше думал не о бизнесе, а об экономике — как о науке, так и о практике реформ.

Однако я спросил: «Боря, а какая все-таки конечная цель? Ради чего ты предлагаешь объединиться?» Его ответ меня поразил: «Цель — заработать по миллиарду долларов. Каждому».
Излишне говорить, что у большинства собравшихся вряд ли было больше пары тысяч рублей на сберкнижке. Они копили и одалживали друг другу деньги если не до зарплаты, то на покупку любых товаров длительного пользования. Мы с женой копили на ее первую шубу — из опоссума. Не у всех был личный автомобиль, а сам Березовский делил машину на двоих еще с одним участником высокого собрания. Поэтому цифра в миллиард (долларов!) выглядела абсолютно, запредельно фантастической.

Удивительно, что примерно в то же время аналогичное обещание — «заработаем миллиарды» — давал Михаил Фридман одному из своих будущих партнеров.

Собственно, Березовского просто не интересовали мелкие цели. «Миллиард» возник с появлением возможности легально зарабатывать. А до этого была наука, и естественной целью было получение Нобелевской премии. Премию Ленинского комсомола он уже получил, Государственная и Ленинская не виделись достойными серьезного внимания. А вот Нобелевская… С написанным на листочке планом ее получения он однажды пришел ко мне домой. Как известно, Нобелевскую не дают математикам, а именно как бы математиком (об этом ниже) Борис и был. Поэтому он должен был найти ту науку, где математика, которой занималась его лаборатория, была бы эффективно применима. И выбирал он между биологией и экономикой. По поводу экономики он и пришел ко мне. С моей помощью (я, конечно, не был его единственным собеседником) он хотел найти конкретную область, на которой стоит сосредоточиться.

Сам план получения Нобелевской, включающий организацию цитирования его работ, пока несуществующих, обработку членов Нобелевского комитета, саму процедуру выдвижения и т. п., был им уже написан.
Собственно, стремление к практически недостижимым целям и было главной отличительной чертой Березовского, влекло к нему и за ним. И чем менее достижимой казалась цель, тем с большим рвением он к ней стремился. Новые препятствия не заставляли его опускать руки, а провоцировали дополнительный драйв. Для Бориса не существовало слова «нет». «Невозможно» — слово не из словаря Березовского. Вспоминая известную песню Макаревича, можно сказать, что он не «прогибался под изменчивый мир», у него просто не возникало такой мысли.

Это его и сгубило. Его последняя и главная цель была очевидна: управление страной Россией. Я часто рассказывал, как однажды, залечивая перелом позвоночника в лозаннском госпитале, Борис объяснял мне смысл слияния ЮКОСа и «Сибнефти», которое они с Ходорковским затеяли году в 1998-м.

«Америкой, — объяснял мне Березовский, — на самом деле управляют семь или восемь семей, мы точно не знаем сколько. В основном, конечно, еврейских. Они собираются, я думаю, где-то раз в год и решают основные вопросы — кандидатура президента, ставки ФРС, вторжение в какой-нибудь Ирак. На самом деле решают именно они, а демократия — это разводка для лохов». Потом он рассказал, что Америка большая и там всего хватает на семь или восемь семей, а Россия — маленькая и небогатая, поэтому они с Мишей решили рулить вдвоем (Ходорковского он, конечно, видел младшим партнером). Для этого и создается «ЮКОС — Сибнефть» — потенциально самая крупная компания России.

Я от обалдения задал идиотский вопрос: «А как же мы?» — «А вам — что останется», — ответил Борис.

Это была его модель мира, которую, подозреваю, разделяет большинство россиян. Но в отличие от них Березовский не чувствовал сакральности российской власти, которую, не будучи на нее помазанным, просто нельзя захватить изнутри. Власти можно советовать, можно ей помогать и за ее счет обогащаться. Но стать самой властью абсолютно невозможно. Особенно безродным космополитам. Единственный способ захватить власть — уничтожить «старую» сакральность, устроив революцию, чем и занимался Борис все последние годы. Но исторических условий для революции не сложилось. А попытки залезть на занятый трон были обречены окончиться трагически. Можно стать «столбовою дворянкой», невозможно (и гибельно даже пытаться) — «владычицей морскою».

На непонимании этого факта сломали зубы и Березовский, и Гусинский, и Ходорковский. Мне кажется, в этом непонимании много еврейского. Если свобода — главная ценность, а Бог — возможный соперник, то как можно мириться с чертой оседлости, квотами в вузы и тому подобными «нельзя»? Почему нельзя? Кто так решил? Несогласие десятков тысяч молодых евреев с несправедливыми ограничениями — очевидный (не главный, конечно) фактор революции 1917 года.

Березовский не чувствовал сакральности российской власти, которую, не будучи на нее помазанным, просто нельзя захватить изнутри
Увы, отметая «нельзя» одно за другим, наиболее амбициозные личности заходили туда, куда действительно нельзя — как в смысле желаний, так и в смысле собственного поведения. Борис дважды говорил мне, что на самом деле президентом надо становиться самому. Но (проблеск рационального сознания!): «Мешает отчество. Был бы Александрович — стал бы точно. Про национальность никто бы и не вспомнил. А «Абрамович» уж слишком режет слух».

Преодолевая общепринятые запреты, он всюду возил с собой девушек лет восемнадцать-двадцати — будучи и ответственным секретарем СНГ, и замсекретаря Совбеза. А почему нельзя? Даже если женат. Некоторые очень большие начальники рассказывали мне, что абсолютно балдели от такой наглости, попрания всех этикетов и просто не знали, как реагировать. И восхищались, конечно, завидуя.

Амбиции подавляют страх. Борис был исключительно смелым человеком. Внешнее впечатление обманывало — согбенная спина, мелкие шажки, суетливые движения. В молодости он мог казаться испуганным и заискивающим. На самом деле он был не просто смелый, а лихой. Беспредельные и плохо просчитанные риски в бизнесе и политике, которые он брал, в том числе подвергая опасности собственную жизнь, меня всегда поражали. Я к такому был не готов. Когда он гонял на снегоходе по льду Клязьминского водохранилища, охрана отставала — было страшно. Именно так он однажды ночью сломал позвоночник, случайно оставшись в живых, — въехал на полной скорости в относительно мягкий камыш, а не в дерево или гранитный парапет.

Роман Абрамович рассказывал мне, что однажды в самом начале их с Борисом сотрудничества он пришел к Березовскому за поддержкой. У них возникли проблемы с какими-то бандитами, ситуация стала опасной, и Роман задумался о серьезной охране, которой у него, в отличие от Бориса, не было. На разговор об опасности и просьбу помочь с усилением охраны Березовский прореагировал сухо: «Бизнес — это война. Тебя убили — значит ты проиграл. Действуй так, чтобы не убили. И сам думай о своей охране, особенно не заморачиваясь».

Сам он не заморачивался, особенно после покушения. Отступить из-за страха было для него абсолютно невозможно. Наоборот, страх надо преодолевать и — вперед.

Эта смелость наряду с неограниченными амбициями, безусловно, привлекала. Делала его лидером. Плюс к этому — исключительный дар убеждения.
Вместе

Я против Хусейнова, хотя статьи его не читал

Я против Хусейнова, хотя статьи его не читал! :-) :-) :-)

Гасан Гусейнов: Клоачный бес в очажном дыму

АВТОР

Статья дня

Оригинал

Филолог Гасан Гусейнов размышляет о том, почему «инородцам» на пространстве бывшей империи советуют попридержать язык.

Когда я впервые услышал от совсем еще молодого тогда Фазиля Искандера слово «очажный», я прямо вздрогнул, настолько оно казалось мне прекрасным с того дня, как впервые прочитал его, кажется, у Афанасьева в «Поэтических воззрениях славян на природу». Но у Афанасьева речь была о мифологическом персонаже, очажном бесе, домовом, который сгорал вместе с домом, если случайно выдувал из очага искру в избу, а Искандер говорил о прозаическом очажном дыме. Кто-то первым принес в русскую речь другие похожим образом образованные слова иностранного происхождения — винтажный, например, или авантажный. Или багажный. Багаж таких слов и согревает, и заставляет задуматься, как вообще люди обходятся со своим знанием родного языка, во что они его обращают.

Русскую пословицу «язык до Киева доведет» один знаменитый историк толковал в том же смысле, в каком говорят, что все дороги ведут в Рим. Иначе говоря, в главный, каким был тогда Киев, город русского мира можно добраться, задавая людям вопросы и получая на них понятные ответы.

Когда государственный центр Руси сместился к Московскому царству, смысл пословицы перестал быть понятным. С какой стати язык должен доводить кого-то до Киева? Тем более, что появилась еще она пословица — «в огороде бузина, а в Киеве — дядька», которую знает в наше время куда больше людей, чем ту, другую, про язык, доводящий до Киева. «В огороде бузина, а в Киеве — дядька» говорит о бессвязности и алогизме. В некотором смысле, это — пословица-антоним первой. Так и с сегодняшним именем «Киев» в текущем русском языке на пространстве бывшего СССР. Не раз и не два слышал я, как осекаются говорящие, начав, было, произносить эти пословицы. Ни бузины в огороде нет, ни, тем более, дядьки в Киеве. Какая-то заноза не позволяет им с прежней легкостью высказываться ни о пользе разумной коммуникации в первом, ни о нищете бессвязной речи во втором случае.

Вспомнились мне два случая из жизни. Первый эпизод растянулся между 1984 и 1988 годами. После в остальном очень удачной операции мне, шесть лет проработавшему преподавателем в ГИТИСе им. А. В. Луначарского, задели голосовые связки, так что о лекциях речи быть не могло. По большому, очень большому блату отец устроил меня на работу в Институт мировой литературы имени Горького, где замдиректора был человек, считавшийся одним из главных идеологов правого почвенничества, — Петр Васильевич Палиевский. До встреч в 1984 и 1988 году мы пересекались всего раза два — на знаменитой дискуссии «Классика и мы», которая прошла в Центральном доме литераторов имени А. А. Фадеева 21 декабря 1977 года, и на торжественном собрании в МГПИ имени В. И. Ленина по случаю 85-летия нашего общего учителя осенью 1978 года. Палиевский этих пересечений и обмена резкими суждениями в ЦДЛ, скорей всего, не запомнил. Мало того, услышав, чем я занимаюсь, попросил дать статью в институтский альманах «Контекст». Мне тогда как-то не было понятно, что само это название дали альманаху ИМЛИ в пику слову «текст» в том понимании, которое было свойственно московско-тартуской структурно-семиотической школе. Палиевский в 1984 году говорил со мной как с подающим надежды «националом», представителем не слишком заметного в позднесоветской Москве азербайджанского меньшинства, успешно ассимилированным, уже не имевшим следов акцента в речи, вполне перешедшим на русский язык. Его немножко, но не сильно, коробило еврейское происхождение моей мамы: тогда в академическом, издательском и при других делах в СССР было слишком много евреев, чтобы вскидываться по такому мелкому поводу.

Встреча 1984 года запомнилась еще тем, что Палиевский снизошел ко мне: ведь он был звездой литературоведения и публицистики, а я был никто. Путь наш шел от Никитских ворот к метро, к Пушкинской площади, и вот на тебе, не успели мы выйти на Тверской бульвар, как наперерез нам кинулись две средних лет женщины: «Здравствуйте, Гасан Чингизович! Как мы рады вас видеть!» Мы даже обнялись, они побежали в сторону Никитских ворот, а мы пошли дальше. Но не прошли и двадцати шагов, как еще одна группа людей, на этот раз это были в основном немолодые, хорошо одетые мужчины, с такой же радостью кинулась мне навстречу. Обниматься мы не стали — их было человек 6–7, и они тоже явно торопились в сторону Никитских ворот. Я знал, куда. А Палиевский не знал, что и думать. «Этот кавказец, небось, заказал массовку, чтобы пофорсить передо мной!» Потому что ближе к Пушкинской навстречу нам кинулась еще одна группа, человек пять в ней было. И снова — объятья и пожелания доброго здоровья. Сам я в ответ только хрипел и сипел, но все-таки объяснил при прощании побледневшему от досады Палиевскому: «Петр Васильевич, я не нарочно: это мои бывшие студенты-заочники приехали в ГИТИС на сессию…» Долгих четыре года после этого мы с Палиевским не общались. Пока не грянула осень 1988 года, когда вышли две мои статьи о советском русском языке, который тогда, с легкой руки француженки Франсуазы Том, называли «деревянным» — прямо как тогдашний советский рубль. А обсуждалась в тех статьях — в «Веке ХХ и мире» и в «Знании — силе» — опасность полуязычия, или неполного владения языком для нужд общения и понимания, ну и о последствиях такого полуязычия. Одна заметка так и называлась «Речь и насилие».

И вот мы снова, как четыре года назад, выходим с Палиевским из ИМЛИ и бредем по Тверскому бульвару к Пушкинской площади. Голос ко мне почти вернулся. Беседуем о недавно вышедшей книге «Дерзание духа», посвященной биографии нашего общего учителя. Название, говорю, мне не нравится, слишком бравурное, учитывая судьбу ее героя. Мы оба вспомнили 85-летие знаменитого человека, на котором я, аспирант, не выступал самочинно, а только зачитывал разные греческие и латинские приветствия, а Петр Васильевич в ударном докладе назвал юбиляра «не немецким профессором, не Гегелем каким-нибудь, а донским казаком». Юбиляр, усмехнувшись, откликнулся тихим голосом: «Да какой там казак! Я ж был дезертиром!» Правда, пошутил я, в дезертирстве ведь тоже есть дерзание. Тяжелым взглядом посмотрел на меня Петр Васильевич: «Да, и знаете, что я хотел вам сказать, пока не забыл? Человек с вашей фамилией должен трижды подумать, прежде чем писать статьи о русском языке».

В стране гремела перестройка, и на это можно было ответить сразу, без подтекстов.

— Петр Васильевич, а разве это не расизм?

— Да хоть бы и расизм. Занимались бы классикой. Нам важно сохранить очаг национальной культуры. Иначе мы все утонем в этом вашем полуязычии.

— Не в «вашем», Петр Васильевич, в нашем, в нашем.

— А мне хотелось бы разделить.

Разделение это шло и раньше. Мне сразу пришел на память литературовед Станислав Джимбинов, с которым меня познакомили в начале 1970-х мои учителя. Он написал книгу о русской литературе и философии, но подписал ее псевдонимом «С. Калмыков». Он угадывался как игра слов только для знавших, что Джимбинов был «из калмыков». Но фамилия-то довольно распространенная. Зачем, спрашиваю, вы вообще взяли псевдоним — при такой хорошей и редкой фамилии.

— С такой фамилией неловко мне как-то было выпускать книгу о русской литературе. Хорошо тем, кто занимается античностью, можно с любой фамилией, а русская литература все-таки — особый мир.

Мне и тогда, в конце 1970-х, показалась странной эта интерпретация: ведь есть же Лотман, Гаспаров, Эйхенбаум…

— Есть-то они есть, но они — евреи, а не нацмены.

Этот печальный разговор с Джимбиновым тоже всплыл в памяти в конце 1980-х.

Вскоре стало ясно, насколько ближе к духу грядущего века был тогда П. В. Палиевский, чем я. За тридцать следующих лет, вместе с советской многие интеллектуалы выкинули в отхожее место последние ошметки и прежней имперской идеологии. Заменить ее захотели идеологией закрытого национального мира.

Даже просвещенные критики и советского века, и первых трех десятилетий века постсоветского, поддаются дикарству, привязывающему язык к этносу. Когда это происходит в бывшей колонии, чей язык едва выжил за советский век (как в Беларуси, например), это может казаться детской болезнью. Другое дело, когда во второй по величине глобальной империи интеллектуалы роняют слова и мысли о том, что есть этнос — хозяин русского языка, а вот инородцам, позволяющим себе судить о состоянии дел с языком на пространстве бывшей империи, следовало бы попридержать язык.

«Хотят ли русские войны?» — спрашивал Евгений Евтушенко. В начале 1960-х вышла пластинка, на которой эстонский баритон Георг Отс пел эту песню, кажется, на пяти языках. И эстонец Отс, и впервые исполнивший песню еврей Марк Бернес, несмотря на запись в паспорте, тоже были тогда русскими, потому что это был для них синоним советскости.

Вот почему, когда советский дымоход закрылся, очажным дымом этничности заволокло избу и двор. Казалось бы, почему бы «россиянами» не заменить старых «советских»: тут тебе и просто русские, и не русские, но граждане России. Некоторые русские успели, однако, возненавидеть это слово: с какой стати снова делиться идентичностью с бывшими колониями? Получается, что какой-нибудь бурятский или татарский россиянин берет двойную идентичность, а русский россиянин — одну-единственную! Да еще и за советский век с него то и дело спрашивают.

Давайте уж мы сами разберемся, кто тут русский, а кто нет, а инородцев и спрашивать не станем, будь они трижды русскоязычными.

Так начинался первый постсоветский проект, проект Русского Мира. В этом мире, вопрос «хотят ли русские войны» не задавали бы ни бурятам, ни калмыкам, ни татарам, ни евреям, а только строго по советскому паспорту с его графой «национальность».

— Человек с вашей фамилией должен трижды подумать, прежде чем писать о русском языке!

В трещину между теми, кто согласен с этим высказыванием, и теми, кто не считает его приемлемым, и выливает клоачный бес старую империю.
Вместе

Записки в сундук... для внуков

26.10.2019
ПОЛОКВАНЕ, ЛИМПОПО, ЮАР
Ровно год прошел с моего ухода на пенсию: нормально, даже нравится...
Ровно месяц остался до моего 80-ти летия: нормально, надеюсь дотянуть и составить планы на новую жизнь...

... При разборе архива попался паспорт СССР: реликвия для внуков - такой страны уже нет...


(8 декабря 1991 года главы трёх из четырёх республик, основателей СССР, — Белоруссии, России и Украины, — собравшись в Беловежской пуще (село Вискули, Белоруссия), констатировали, что СССР прекращает своё существование)


Приземлился в аэропорту Луанды 07.10.1991.

Получается, что я - "Человек ниоткуда"

Смотрю на фото в советском паспорте: каким красавцев я прибыл в Африку 28 лет назад...
а сейчас я стараюсь не глядеться в зеркала...
Вместе

Англо - Бурская война (1899 г. - 1902 г.)

Только два африканских пригорка,
Только пыль и палящий зной,
Только тропа между ними,
Только Трансвааль за спиной,
Только маршевая колонна
В обманчивой тишине,
Внушительно и непреклонно
Шагающая по стране.

Но не смейся, встретив пригорок,
Улыбнувшийся в жаркий час,
Совершенно пустой пригорок,
За которым — Пит и Клаас, —
Будь зорок, встретив пригорок,
Не объявляй перекур:
Пригорок — всегда пригорок,
А бур — неизменно бур.

Только два африканских пригорка,
Только дальний скалистый кряж,
Только грифы да павианы,
Только сплошной камуфляж,
Только видимость, только маска —
Только внезапный шквал,
Только шапки в газетах: "Фиаско",
Только снова и снова провал...

Редьярд Киплинг


В СЕРЕДИНЕ XVII века на самом юге Африки голландской Ост-Индской компанией была основана Капская колония. Вытеснив местные племена силой европейского оружия, компания начала сдавать освободившиеся земли в аренду белым переселенцам. В конце следующего, XVIII века Южная Африка попала в поле зрения Британской империи — английской короне потребовался перевалочный пункт на пути из Европы в Индию. В течение всего XIX столетия потомки голландских переселенцев (они называли себя бурами, "бур" по-голландски означает "крестьянин") постепенно переместились на территорию, расположенную между реками Лимпопо и Оранжевая, где и были образованы две маленькие республики — Оранжевая и Трансвааль. Государственное устройство этих республик было довольно своеобразным: белое население, находившееся в абсолютном меньшинстве, имело достаточные для своего времени демократические права, в то время как чернокожее население (между прочим, коренные жители этих мест) фактически жило в условиях рабовладельческого строя. Буры были очень набожными людьми, каждый свой шаг они сверяли со Священным писанием, и вообще религия во многом определяла их жизненный уклад.

Множество полезных ископаемых, имевшихся в этом регионе, и в первую очередь месторождения золота и алмазов, привлекли к себе внимание не только Великобритании, но и Германии, которая во второй половине XIX века также активно расширяла зону своего политического и экономического влияния. Поэтому сложилось так, что к концу 1890-х годов на юге Африки столкнулись между собой интересы Британии и Германии, а также и двух бурских республик, по понятным причинам не собиравшихся добровольно попадать в зависимость от любого "большого брата".

http://army.lv/ru/anglo-burskaya-voyna/2140/3995
Вместе

Братья-поляки




















Их было трое – Адольф, Якуб и Мечислав, первое поколение еврейской семьи Берманов, ассимилировавшихся в польском обществе, но абсолютно по-разному. Старший Мечислав, далекий от политики, стал врачом и погиб в лагере смерти. Средний Якуб был ярым коммунистом, который легко отказался от семьи и участвовал в пытках и репрессиях. Младший же Адольф спас в годы войны тысячи евреев, а после переехал в Израиль.

Некоторые семейные хроники служат особенно наглядной иллюстрацией исторических эпох. Еврейские судьбы, завязывавшиеся в Восточной Европе в начале XX века, часто были наделены этим свойством с избытком. Одной из таких иллюстраций, вероятно, может служить история братьев Берманов – выходцев из обычной еврейской семьи среднего достатка из Варшавы.

Collapse )
Вместе

21 июня 1941 года в восемь часов вечера ефрейтор Альфред Лисков вошел в реку Буг и поплыл на восток

21 июня 1941 года в восемь часов вечера ефрейтор Альфред Лисков вошел в воду реки Буг и поплыл на восток. Сзади оставался темный берег с командиром роты обер-лейтенантом Шульцем, со стоящими под деревьями мотоциклами, с уже подвинутыми к берегу реки понтонами, с замершими на обочине дороги танками. Впереди тоже был темный берег, его черная полоса приближалась с каждым гребком; Лисков был уверен, что там не спят.

Одинокий пловец медленно преодолевал реку и переходил из одной своей жизни в другую. Столяр на мебельной фабрике Вилли Тацика в маленьком городке Кольверк, убежденный коммунист, член Союза красных фронтовиков, сотни раз стоявший на митингах со сжатым кулаком правой руки, он готов был драться с фашистами на баррикадах, но вместо этого был одет в серую форму с нашивками, пронумерован, учтен и микроскопической деталькой включен в огромный механизм вермахта, которому через восемь часов, на рассвете 22 июня, предстояло сняться с места и двинуться вперед.

Но деталька не захотела; ефрейтор Лисков покинул расположение части, вошел в воду и поплыл в Советский Союз, чтобы предупредить его о том, что война начинается.

Когда в девять вечера ефрейтора вермахта Лискова ввели в кабинет начальника 90-го погранотряда майора Бычковского, он прямо с порога крикнул: Da ist ein Krieg! Майор кивнул мокрому немцу на стул и сумрачно слушал его быструю речь. Переводчика не было, поэтому майор приказал посадить немца в грузовик и везти во Владимир-Волынский, где ночью подняли из постели учителя немецкого языка, который точно перевел слова немца. Был час ночи 22 июня.

Майор Бычковский сделал все, что должен: доложил дежурному штаба войск погранокруга, командирам двух дивизий, стоявших во Владимире-Волынском, а в полчетвертого утра позвонил командующему 5-й армией генералу Потапову. Тот не поверил: «Мало ли что может наболтать немец!» Командующему Киевским военным округом генералу Кирпоносу тоже доложили, и он тоже не поверил. Бычковский снова начал допрос ефрейтора и снова услышал, что тот коммунист и переплыл Буг, чтобы предупредить советских товарищей о войне. Немец волновался. Da ist ein Krieg! Когда он повторил это в очередной раз, Бычковский услышал внезапный гул и рев артиллерийских снарядов.



Ефрейтор Лисков. Фото из архива

Лисков нервничал ночью 22 июня, когда его допрашивали и возили в город, нервничал, когда видел, что его не понимают и ему не верят, нервничал, когда долго ждали переводчика, потому что знал, что в эти часы происходит на оставленном им берегу. Ему казалось, что советские теряют время. Поэтому каждый раз той ночью, входя в новый для себя кабинет, он кричал с порога: Da ist ein Krieg!, желая этим сказать, что война уже тут, совсем близко, что сейчас она начнется, что надо всем вскакивать, бежать, что-то делать, предпринимать что-то важное и большое. Он не понимал, что изменить уже ничего нельзя.. Сзади оставался темный берег с командиром роты обер-лейтенантом Шульцем, со стоящими под деревьями мотоциклами, с уже подвинутыми к берегу реки понтонами, с замершими на обочине дороги танками. Впереди тоже был темный берег, его черная полоса приближалась с каждым гребком; Лисков был уверен, что там не спят.

Одинокий пловец медленно преодолевал реку и переходил из одной своей жизни в другую. Столяр на мебельной фабрике Вилли Тацика в маленьком городке Кольверк, убежденный коммунист, член Союза красных фронтовиков, сотни раз стоявший на митингах со сжатым кулаком правой руки, он готов был драться с фашистами на баррикадах, но вместо этого был одет в серую форму с нашивками, пронумерован, учтен и микроскопической деталькой включен в огромный механизм вермахта, которому через восемь часов, на рассвете 22 июня, предстояло сняться с места и двинуться вперед.

Но деталька не захотела; ефрейтор Лисков покинул расположение части, вошел в воду и поплыл в Советский Союз, чтобы предупредить его о том, что война начинается.

Когда в девять вечера ефрейтора вермахта Лискова ввели в кабинет начальника 90-го погранотряда майора Бычковского, он прямо с порога крикнул: Da ist ein Krieg! Майор кивнул мокрому немцу на стул и сумрачно слушал его быструю речь. Переводчика не было, поэтому майор приказал посадить немца в грузовик и везти во Владимир-Волынский, где ночью подняли из постели учителя немецкого языка, который точно перевел слова немца. Был час ночи 22 июня.

Майор Бычковский сделал все, что должен: доложил дежурному штаба войск погранокруга, командирам двух дивизий, стоявших во Владимире-Волынском, а в полчетвертого утра позвонил командующему 5-й армией генералу Потапову. Тот не поверил: «Мало ли что может наболтать немец!» Командующему Киевским военным округом генералу Кирпоносу тоже доложили, и он тоже не поверил. Бычковский снова начал допрос ефрейтора и снова услышал, что тот коммунист и переплыл Буг, чтобы предупредить советских товарищей о войне. Немец волновался. Da ist ein Krieg! Когда он повторил это в очередной раз, Бычковский услышал внезапный гул и рев артиллерийских снарядов.



Ефрейтор Лисков. Фото из архива

Лисков нервничал ночью 22 июня, когда его допрашивали и возили в город, нервничал, когда видел, что его не понимают и ему не верят, нервничал, когда долго ждали переводчика, потому что знал, что в эти часы происходит на оставленном им берегу. Ему казалось, что советские теряют время. Поэтому каждый раз той ночью, входя в новый для себя кабинет, он кричал с порога: Da ist ein Krieg!, желая этим сказать, что война уже тут, совсем близко, что сейчас она начнется, что надо всем вскакивать, бежать, что-то делать, предпринимать что-то важное и большое. Он не понимал, что изменить уже ничего нельзя.

Вместе

Наказанный народ. Немцы.4

Ермаков Владимир Андреевич (Эйленшлегер Вольдемар Августович, 1934 — ? гг.)

Воспоминания Владимира Ермакова (Вольдемар Эйленшлегер) опубликованы в форме заявления в комиссию по вопросам реабилитации репрессированных граждан 1930-40-50 годов при Донецком горисполкоме Донецкой области. Заявление Владимир Ермаков отправил 17 марта 1990 года.

Скриншот заявления Владимира Ермакова
Скриншот заявления Владимира Ермакова
Фото: Музей "Следственная тюрьма НКВД"

— Историческая несправедливость периода сталинизма, охватившая не только видных государственных деятелей, но и целевые национальные меньшинства и национальные республики, представителями которых была и наша семья. Эта несправедливость известна под названием «враг народа», «предатель», «шпион». Этими, ничем не доказанными, обвинениями граждане СССР репрессировались, брались под конвой и и сажались за колючую проволоку без суда и следствия. И иногда расстреливали. Теперь это известно всем из СМИ. Этой участи удостоилась и наша семья. Отец, мать, нас четверо детей и брат матери. Я прошу сообщить мне место проживания живых, место захоронения умерших и реабилитировать всех, кто подлежит реабилитации, в том числе и меня.

Collapse )
Вместе

Наказанный народ. Немцы.3

Отец вернулся вечером. Мы тогда в Заистоке жили и вдруг к нам поздно вечером заходит мужик: грязный, заросший, вшивый. Я бросилась к нему, говорю: папа! Мама испугалась даже. Рядом с нами по соседству жил участник войны, пришел с фронта, он в МВД работал «медвежатником» и говорит соседям: немец сбежал. И через сутки пришла милиция. Они папу избили и забрали с собой. Папа показал бумажку, которую ему дали в трудармии, а милиционер ее разорвал и бросил. Мама позже эти бумажки собрала.Collapse )