Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Вместе

"...Меня Гердт научил, как подавать даме пальто. .."



"...Меня Гердт научил, как подавать даме пальто.
А вот и зря вы смеетесь: это тоже относится к числу забытых правил! Юного Гердта правильной подаче пальто научил Всеволод Эмильевич Мейерхольд, и Зиновий Ефимович настаивал на том, что мейерхольдовская технология — ​единственно возможная!
Это ж вам не мешок накинуть. Тут целое искусство…
Гердт инструктировал так: пока дама накручивает на себя свои платочки-шарфики, — ​не стой в метре с растопыренным пальто (дескать, давай скорее, дура!). Нет! Пальто в это время должно быть смиренно прижато к груди кавалера, руки крест-накрест…
Кавалер как бы обнимает женское пальто, тактично обозначая свое счастье от одной мысли о возможном объятии с предметом… Он весь наготове!
И только когда дама навертела все свои шарфики-платочки, следует элегантным движением распахнуть пальто ей навстречу и — ​вторым элегантным движением, чуть снизу — ​подсадить его на плечи.
После чего, чуть приобняв даму сзади, следует нежно, сверху вниз, прогладить воротник. Гердт утверждал: даме будет приятно.
Я уточнил, на всякий случай:
— Зиновий Ефимович, вы уверены, что даме это будет приятно всегда, а не только тогда, когда это делаете вы?
Гердт ответил, конспиративно понизив голос:
— Надо пробовать.
Теперь вы знаете все."
(с) Виктор Шендерович
Вместе

(no subject)

Невероятная история, случившаяся с Ариадной Эфрон, дочерью Марины Цветаевой в пересказе Е.Коркиной.
Когда я училась в художественной школе при Лувре, историю живописи нам преподавала изящная пожилая дама, носившая имя Де Костер. Она была внучкой или внучатой племянницей автора «Тиля Уленшпигеля» Шарля Де Костера.
Когда она нам представилась на первом занятии, я спросила: а не родственница ли вы, мадам… и она просто просияла. Французы вообще мало читают, и это был едва ли не первый случай в ее жизни, когда кто-то вспомнил ее знаменитого предка. И, конечно, после этого она прониклась ко мне самой сердечной симпатией. Вообще удивительную роль порой играют в нашей жизни книги. «Уленшпигель» был любимейшей книгой моего отрочества. А не попадись он мне, не знай я его — и не было бы всей дальнейшей истории, удивительно, право!
И вот однажды подошла она ко мне после занятий и попросила задержаться для разговора.
— Мадемуазель, — сказала она, — у нашего училища есть меценат, он англичанин, его имя господин Уодингтон. Я его никогда не видела, знакомы мы только по переписке. Его покойная жена много лет тому назад, это было еще до меня, некоторое время училась здесь. И в память о ней господин Уодингтон оплачивает курс какой-нибудь способной нашей ученице, которая стеснена в средствах. В этом году как раз закончила его очередная пансионерка. Недавно я получила от него письмо с просьбой рекомендовать ему способную ученицу, и я выбрала вас, мадемуазель. Я написала ему о вас, о вашем происхождении, о ваших способностях, о вашем слабом здоровье. И вот сегодня я получила его ответ. Он сейчас на юге Франции, там у него дом, где он обычно проводит лето. Вот это письмо. Прочтите его, мадемуазель.
Я беру и читаю, как господин Уодингтон благодарит мадам Де Костер за рекомендацию la belle Ariane и пока что просит передать ей, то есть мне, его приглашение отдохнуть месяц или сколько она сможет в его доме недалеко от Марселя, укрепить свое слабое здоровье свежим воздухом и морскими купаниями. Море хоть и далеко от дома господина Уодингтона, но к ее услугам будет автомобиль с шофером…
— О, конечно, я еду!
Я расцеловала хрупкую мадам Уленшпигель, прижала недочитанное письмо к груди и помчалась домой.
Когда я показала письмо маме и сказала, что я уже дала согласие, она сказала:
— Ты с ума сошла!
— А что?
— А то, что, поехав в Марсель, ты можешь очутиться совсем в другом месте!
— Где, например?
— Где угодно: в Алжире, в публичном доме…
— О-о-о! Ну тогда я точно еду!
И я написала господину Уодингтону, что с благодарностью принимаю его приглашение.
И вот выхожу я из вагона на маленькой станции, не доезжая Марселя, выхожу со своим чемоданчиком и озираюсь на новое место, и тут около меня возникает человек:
— Мадемуазель гостья господина Уодингтона?
И как-то… удивленно, что ли, на меня смотрит. Как-то слишком внимательно.
Это оказался шофер присланного за мной автомобиля. И всю дорогу я болтала о погоде, о море, о Париже, а он время от времени взглядывал на меня так странно, что это даже стало меня беспокоить.
Наконец мы подъехали к воротам каменной ограды огромного парка, как мне показалось. Он посигналил, ворота открылись, и мы въехали в этот парк и мимо аллеи высоких розовых кустов подъехали к дому.
Это был старый каменный двухэтажный огромный дом под черепичной крышей с узкими окнами, на них были жалюзи, а иные были закрыты и ставнями — так живут на юге Франции летом, сохраняя прохладу в доме.
У крыльца встречали двое — мужчина и женщина. Увидев меня, они оба остолбенели, не отрывая от меня глаз. От смущения я сидела в автомобиле, пока шофер не обошел машину и не открыл мне дверцу. Я вылезла на их обозрение.
— Здравствуйте! — сказала я, чувствуя себя вполне идиотски.
— Здравствуйте, мадемуазель! — откликнулся мужчина и взял у шофера мой чемоданчик.
— Добро пожаловать, мадемуазель! — женщина тоже обрела дар речи и сделала приглашающий жест. — Пойдемте, мы проводим вас в ваши комнаты.
И пока мы шли по залам и коридорам, лестницам и переходам, женщина то и дело взглядывала на меня даже с каким-то ужасом.
«Да что же у меня на физиономии? Может быть, я перепачкалась в поезде? Сейчас в комнате достану пудреницу и посмотрюсь, в конце концов!»
Меня привели в чудесные комнаты на втором этаже, показали все, что мне могло понадобиться.
— А где же господин Уодингтон? — спросила я.
— Вы увидите его перед обедом. Он будет вас ждать в большом зале с камином, через который мы проходили. Обед у нас в пять. Отдыхайте с дороги, мадемуазель.
Я осталась одна. Разложив свои немудрящие вещицы, приняв душ и убедившись, что на моей физиономии не было никаких пятен и ничего необычного, я стала осматривать свои владения. Одна комната была прелестной спальней. Деревянная кровать, комод, туалетный столик, кресло, узкий платяной шкафчик. Все было чудесно убрано — постель, белье, покрывало, занавески, прикроватный коврик, салфетка и букет роз на комоде. Сквозь жалюзи я рассмотрела огромный, до самого горизонта, парк. Вторая комната была большая, угловая, с двумя окнами, с высоким книжным шкафом, набитым книгами и альбомами, на которые я жадно посмотрела сквозь стекла. У одного окна стояли большой дубовый стол, высокий стул и деревянная полка. И это оказалось сущей сокровищницей! На полке располагался целый художественный магазин: коробки с акварельными красками, сундучки с набором гуашей, деревянные пеналы с пастелью, пачки и стопы разных сортов бумаги… Я рассматривала все это и не верила своим глазам. Здесь можно было провести всю свою жизнь!
Я взглянула на часы, до обеда оставался час. Я села на высокий стул за этот чудесный рабочий стол, взяла бумагу из пачки и принялась катать восторженное письмо домой.
Без десяти пять я спустилась вниз. В огромном зале с камином было уже светло от раскрытых ставен. В нем никого не было. Я подошла к окнам полюбоваться видом, потом осмотрелась и, увидав на стене большой портрет, подошла к нему. И остолбенела. Я смотрела на этот портрет так же, как все слуги утром смотрели на меня, почти с ужасом. Это была пастель, очень хорошая. И на этом портрете была изображена я. Но не та я, которую я только что видела в зеркале, а я в будущем, когда мне будет лет тридцать. Я не могла оторвать глаз от портрета. В потрясении всех чувств я видела свое будущее, я читала в этом лице все чувства, которые я еще не пережила, в глазах этой женщины я видела захватывающую тайну всего, что мне предстоит испытать.
Я очнулась от боя часов и обернулась. У камина стоял высокий седой человек в черном. Это был господин Уодингтон.
Жена господина Уодингтона умерла совсем молодой от какой-то очень скоротечной болезни. Она была художницей, любительницей. Брала частные уроки, занималась в школе при Лувре.
Самое поразительное, что о нашем невероятном сходстве никто не подозревал до самого моего приезда. Потому что мадам Де Костер никогда не видела ни господина Уодингтона, ни его жены.
Сам он, впервые увидев меня в зале своего дома у портрета своей покойной жены (а это был ее автопортрет), едва не лишился чувств. Как он мне сам потом признался. А был он человеком очень стойким, бывшим офицером Британского флота. Он в ту минуту пережил чудо, он увидел, что само Небо и покойница-жена послали ему дочь. Именно так он понял, ибо при поразительном сходстве я была вдвое моложе женщины на портрете.
Прожила я там недели, помнится, две.
Господин Уодингтон предложил мне переехать с ним в Англию, где он оформит опекунство, сделает меня наследницей всего своего состояния, я буду жить в Лондоне, мне будет выделено ежемесячное содержание, из которого я смогу помогать своей семье. Я буду брать уроки гравюры (о чем я так мечтала и на что не хватало средств) у лучших английских мастеров.
Ну и все такое прочее, что ты можешь себе представить, а может быть, и не можешь.
И я, конечно, отказалась и уехала восвояси, в свою жизнь.
Когда осенью я пришла в школу, то узнала, что господин Уодингтон оплатил оба последних семестра моего обучения, благодаря чему я имею то образование, какое имею.
И вот подумай, как иначе — совсем иначе — могла сложиться моя жизнь, прими я предложение господина Уодингтона. Удивительно, правда?
Ариадна Эфрон
***
После возвращения в СССР Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой была арестована и провела в сталинских лагерях 16 лет. Реабилитирована в 1955 г.
Вместе

В ПРЕДДВЕРИИ ДНЯ ПОМИНОВЕНИЯ: Я ПРОТИВ КОМЕРСАЛИЗАЦИИ И ПОБЕДОБЕСИЯ

Прекрасный Лев Рубинштейн:
В преддверии известной даты мне хочется уже в который раз напомнить мое давнее эссе:
*. *. *
Ну, разумеется, радио. Радио, неизбежно висящее на кухонной стене и не умолкавшее ни на миг, пело и играло нам эти песни с утра и до позднего вечера. Это не было ни искусством, ни культурой, ни поэзией, ни музыкой. Это было чем-то существенно большим - неумолчным фоном повседневности. То есть самой повседневностью, неотделимой от процесса чистки картошки или купания младенца в корыте, коммунальной склоки или запаха маминого борща.
Но и не только радио. Разве ж забудешь одноного дядю Сережу, которого на все семейные праздники вся квартира зазывала с его трофейным аккордеоном. Это такое было счастье! Для детей особенно. Для взрослых, кажется, тоже. "И пока за тума-анами видеть мог паренек", - пел дядя Сережа, и все ему подпевали. Тогда слова песен знали практически все.
Я тоже пою иногда эти песни. И в детстве, и теперь. И ловлю себя на том, что в своем пении я невольно подражаю не певцам из радиоточки, а дяде Сереже, вносившем в свою певческую манеру слегка дворовые, чуть-чуть приблатненные интонации.
Я думаю, что годы войны были самыми несоветскими годами за всю советскую историю. Это был единственный эпизод советской истории, когда практически совпали по большинству пунктов интересы государства и общества, государства и отдельных людей. Все было предельно понятно и ясно: на нас напали, нас хотят уничтожить, мы должны сражаться, чтобы спасти и защитить наши дома и наших родных. Хотя объективно получалось так, что спасали заодно и политбюро, и товарища Сталина, и НКВД, и колхозы, и Гулаг.
Вот и расцвела тогда пышным цветом песенная лирика. И ничего похожего по силе и достоверности не было ни до войны, ни после нее.
На короткое время искренность, талант и властный заказ самой эпохи ничуть не противоречили друг другу, а лишь обогащали друг друга каким-то дополнительным содержанием.
О чем эти песни? Да об одном и том же. Они были подчинены единому канону, но не тому ГОСТу, в соответствии с которым производилось большая честь советской художественной продукции, а канону глубинному, фольклорному.
Вот, сравните: "Лети, мечта солдатская, к дивчине самой ласковой, что помнит обо мне" - "Всю нежность свою, что в смертном бою, солдат, сберегли мы с тобой, мы в сердце своём жене принесём, когда мы вернёмся домой" - "И каждый думал о своей, припомнив ту весну. И каждый знал - дорога к ней ведет через войну". - "Ты ждешь, Лизавета, от друга привета и не спишь до рассвета, все грустишь обо мне. Одержим победу - к тебе я приеду на горячем боевом коне". - "Чтоб все мечты мои сбылись в походах и в боях, издалека мне улыбнись, моя любимая". - "Мне нелегко до тебя дойти. Ты меня, родная, жди и не грусти. К тебе я приеду - твоя любовь хранит меня в пути". - "Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь. И поэтому знаю, со мной ничего не случится". - "Мне в холодной землянке тепло от твоей негасимой любви".
Может показаться, что все эти песни на одно лицо. Но они все разные, потому что все они настоящие. А настоящее всегда неповторимо, как походка, как интонация, как тембр голоса.
Вспомните слова этих песен. Вы не найдете там ни Сталина, ни Ленина, ни ВКПб, ни колхоза-совхоза, ни пятилетки в четыре года - нету там ничего, что бы отдаленно указывало на конкретные реалии агитпропа и Совинформбюро 40-х годов.
Нету в этих песнях никакой руководящей роли партии и правительства. А есть там другая руководящая роль - руководящая и направляющая роль мужества, разлуки, смертельной опасности, ожидания, верности, любви и надежды. И всего лишь. И это самое "всего лишь" так трогало сердца людей в те годы, так трогает и теперь.
Если попробовать вынуть эти песни из исторического контекста, не будет даже и понятно, в какое время и о каком времени они поются и о какой из войн идет речь. О чем речь? О чем и во все времена - "о службе морской, о дружбе мужской".
Получается, что речь идет о войне вообще. О той единственной, Троянской. И главными героями, что в той, что в этой войне неизбежно оказываются не маршалы и не верховные главнокомандующие, не Цезари и не Сталины, а все те же вечные и никогда не стареющие Одиссей и Пенелопа. Прямиком из древнего Троянского эпоса, чудесным образом помноженного на бесхитростную, почти лубочную эстетику городской окраины, дошли до нас эти вечные, а потому бесконечно трогающие мотивы.
Авторами этих песен, что удивительно, были поэты, прямо скажем, не первого ряда. Многие из них в мирное время производили тягучие и вязкие "споем же, товарищи, песню о самом родном человеке, о самом любимом и мудром - о Сталине песню споем". Но именно эти стихотворцы волей исторических обстоятельств оказались сверхпроводниками, универсальными медиумами фольклорного сознания, радикально очищенного от плотного культурного слоя. Это были те самые пресловутые "простота" и "народность", что столь естественны, насущны и спасительны в годы освободительных войн и столь крикливы, агрессивны и попросту реакционны в мирное время, требующее от художника интеллектуальной отваги, повышенной рефлексии, беспощадного скептицизма и умения сказать твердое "нет" в ответ на всенародное "да".
В искусстве необычайно важна и насущна уместность высказывания, точечное попадание в конкретный контекст. Предельная уместность, актуальность и точность художественного жеста, безотказно сработавшие однажды, обретают непостижимую способность срабатывать и в других культурно-исторических контекстах. Поэтому мы будем снова и снова перечитывать "Онегина", "Капитанскую дочку", "Анну Каренину", "Трех сестер". Поэтому мы всегда будем петь песни военных лет, каким бы конъюнктурным натискам не подвергались вновь и вновь война и победа.
Инерция этой внезапно и мощно прорвавшейся свободы тянулась еще и в первые послевоенные годы, но стала все больше и больше противоречить и мешать трескучей "победной" риторике. Этой болотной ряской, впрочем, духовная жизнь общества стала все заметнее и заметнее зарастать уже к концу войны, когда "великое руководство" перестало ходить под себя от страха, слегка поуспокоилось и начало вновь - сначала робко, а потом все уверенней - напоминать людям о том, кто в доме хозяин и кто для нас с вами выиграл эту страшную и великую битву.
Но намек поняли не все. Сразу после войны Исаковский и Блантер сочинили свой шедевр "Враги сожгли родную хату" - трагическую и бесконечно человечную балладу о вернувшемся с фронта солдате. Это была беспощадная перверсия всей предшествующей военно-песенной лирики. Он воевал. Она ждала. Он вернулся. А ее нет в живых. "Куда теперь идти солдату, кому нести печаль свою?"
Вот вам и "жди меня…". Вот вам и любовь. И верность. И надежда… "Хмелел солдат, слеза катилась, слеза несбывшихся надежд…"
Песню запретили, кажется, почти сразу же после первого или второго исполнения. Да разве ж такое запретишь!
Вместе

ХОЖДЕНИЕ ПО ДЕРЕВНЯМ РОССИИ: А нет ли у тебя, дедуля, каких-нибудь старых вещей?

– А нет ли у тебя, дедуля, каких-нибудь старых вещей. Мы бы купили.
– Вон, портки старые с дырявыми валенками под кроватью валяются. Могу и так отдать, забирайте.
– Портков нам твоих и валенок, дедуля, не надо, а вот картиночка у тебя на стене висит – можно посмотреть?
– Отчего нельзя – посмотрите. Старая будет картина. Ее еще мой дед на стенку прибил. А ему эта картина от отца досталась. Барин, когда за границу бежал, в своем доме две картины на стене второпях оставил. Прадед мой их и забрал. Он у барина конюхом служил, – дед, покряхтывая, встал и подошел к железной кровати, над которой висела картина. – Мне эта картина больше нравится. Река вон, деревушка на берегу, церквушка. Радуга после дождичка. Посмотришь, и душа радуется. Прям как у нас, в Малиновке. Хотя китаец какой-то нарисовал. Ху Ин Жи его фамилия. Там, в углу, написано.
Маленький, оторвавшись от картины, вытер с лысины выступившую испарину и прошептал очкастому:
– Это же Куинджи! Подфартило-то как нам!
– Дедуля! А где вторая картина? – спросил очкастый. Стекла его очков хищно блеснули. – Ты же говоришь, барин две картины оставил.
– Да в сундуке где-то. Показать?
– Покажи, покажи! – хором ответили приезжие.
– Ну, я пока тут, в сундуке, пороюсь, а вы мне во дворе дровишек наколите. Там колун рядом с чурками лежит. Да потом сразу по охапке и занесите в избу.
Когда лысый с очкастым через полчаса появились на пороге с охапками дров, на кровати, прислоненная к стене, стояла еще одна картина. Увидев ее, лысый выронил поленья из рук, а очкастый прошел с дровами прям к кровати.
– Куды?! Куды прешь в своих грязных чеботах?! Мать твою! Неси к печке! – прикрикнул на него дед.
Гости собрали упавшие поленья и аккуратно сложили их возле печи. Дед же, кряхтя, присел на стул:
– Вот теперь можете и посмотреть. Только эта картина мне не шибко нравится. Поляк какой-то, Гуген, намалевал. Там тоже в углу написано. Англицкими буковками.
– Мама родная! – снова прошептал лысый. В горле у него пересохло. – Это же Поль Гоген!
– Тише ты! Сам вижу, – одернул его очкастый. Стекла его очков снова хищно блеснули, но теперь еще ярче.
– Чего это вы там шепчетесь? – спросил старик.
– Да я тоже говорю, не очень картина-то. Подумаешь, мужик с бабой на скамейке под деревом сидят. Да и нарисовано-то так себе, тяп-ляп, – ответил лысый.
– Ну, эту я вам и продам подешевле. Так за сколько обе сразу купите?
– Значит, так, дедуля. За поляка мы тебе даем тысячу рублей, а за китайца – две тысячи, – ответил лысый и полез в карман за деньгами.
– Тут у меня уже был вчера один из городу. Торговался. За все давал пятьдесят тысяч. У него при себе больше не было. Да я не согласился. Мы тут в деревне тоже не лыком шиты, радио слушаем. Евона какие они, старые картины-то, дорогие – миллионы стоят!
– Так, то ж всемирно известные художники, дед! – возразил лысый. А у тебя что? Поляк Гуген какой-то, да китаец Ху Ин Жи. Федя, ты слышал про таких?
Очкастый отрицательно помотал головой.
– Не хотите – не надо. Сто тысяч и точка! Завтра вчерашний из города приедет и купит. Мне торопится некуда.
– Ладно, дед, мы с Федей выйдем, поговорим, – сказал лысый.
– Поговорите, поговорите.
Лысый с очкастым вышли из избы и сели в машину.
Минут через десять они снова вернулись. Лысый достал из кармана пачку денег:
– Дед, здесь девяносто семь тысяч. Больше у нас с собой нет. Честно. Мы ж тебе, все-таки, еще и дрова все перекололи.
Дед взял пачку денег, не спеша пересчитал.
– Хрен с вами, – сказал он. – Забирайте.
Лысый забрал картину с кровати, другую аккуратно снял со стены очкастый.
– Ну, бывай, дедуля! – повернувшись у двери, весело сказал лысый.
– Бывайте, бывайте.
Дед поставил на печь закопченный чайник, плеснул в него из ковшика воды и достал из шкафчика банку кофе.
Выпив пару чашек, он закинул ноги на стол и закурил сигарету.
– Эх, жалко отпуск кончается, а то можно было бы еще что-нибудь в стиле Айвазовского написать! – сказал он и, отклеив бороду, достал из-за печки мольберт.
Установив мольберт посреди избы, художник Крючков достал краски и принялся рисовать в стиле постмодернизма.
Через день он, покряхтывая, снял картину со стены, смахнул с нее веником пыль с паутиной и продал какому-то заезжему. После, повесив на дверь замок и отдав ключ соседке бабе Маше, у которой снял на месяц избу, отбыл в неизвестном направлении.
Автор текста: Сергей Савченков


Вместе

Давид Израилевич был портным.



Не простым портным, а брючным. Брюки он называл исключительно бруками.
-Видишь ли, деточка, бруки, это совершенно не то, что вы думаете. Вы же, чтоб мне были здоровы, думаете, что то, что вы натягиваете на свой тухес не имеет никакого значения, главное, чтобы этот самый тухес не был виден, можно подумать кому-то до него есть дело.
На самом деле бруки скажет о вас и о вашем тухесе, который вы так стараетесь скрыть, намного больше, чем вы думаете.
Бруки это искусство. Вы, конечно, можете спорить со старым Давидом, кричать, что я говорю за сущую ерунду, но я буду смеяться вам в лицо, чтобы вы себе там не думали!
-Давид Израилевич, а пиджак? Пиджак разве не имеет знаечение?
-Имеет, деточка. Пинжак имеет огромное значение. Но бруки имеют этого значения гораздо больше! Вы же знаете нашего секретаря парткома Афонькина? Когда он пришел ко мне в штанах фабрики "Большевичка", а это были именно штаны, а не бруки, потому что то, что на нем было надето, имело право называться только штанами, я думал, что это не секретарь парткома, а какой-то запивший бендюжник!
Я дико извиняюсь, но если бы на мне были такие штаны, я бы умер и никогда бы больше не ожил. А этот гоцн-поцн был жив и даже немножечко доволен. Так вот, деточка, я сшил ему бруки. Это были не бруки, а песня о буревестнике!
Вы бы видели это гульфик! Такой гульфик не носит даже английский лорд, а уж английские лорды знают за глуьфиков всё и ещё немножко! Вы бы видели эти шлёвки! А манжета? Это же было не манжета, а картина Рубенса! Я вас умоляю!
Давид Израилевич деловито вставал, протирал очки клетчатым мужским носовым платком и садился за швейную машинку. Он нажимал на педали, нить, соединяющая челнок и иглу плавно скользила, превращаясь в идеально ровную строчку.
Давид Израилевич всю жизнь был брючным мастером.
Лишь однажды он изменил своей профессии, во время войны.
Было ему тогда лет двадцать пять, и его расстреляли. Вернее не только его, а вообще всех евреев городка, где он жил. Но очнувшись поздним вечером, он обнаружил себя заваленным трупами, с кровоточащим плечом, но живым. Больше живых в куче трупов не было. Ни его жена Лея, ни пятилетний сын Мотя, ни родители, ни сестра Хана, ни еще пару сотен евреев.
Давид Израилевич дождался темноты, выбрался из кучи и ушел в лес.
Подобрали его партизаны.
Боец из Давида Израилевича был не очень хороший, как он сам говорил, из-за физической крепости, которой ему явно не доставало. Поэтому он временно переквалифицировался с брючного мастера на универсального портного, ремонтировал одежду партизанам, помогал на кухне.
Убил человека он однажды.
-Я убил Купцова, деточка. Знаете, кто это был? Так я вам скажу, кто это был. Это был главный полицай и командовал моим расстрелом.
Я знал его до войны, он работал товароведом. Однажды его чуть не посадили за какую-то растрату. Наверное он был не очень хорошим товароведом.
Как оказалось полицаем он тоже был не очень хорошим, потому что даже расстрелять нормально меня не смог.
Когда в сорок третьем пришли наши, Купцов прятался в лесу за дамбой. Но мы таки его нашли.
Я тогда никогда не убивал людей, деточка, а тут не знаю, что на меня нашло, сам вызвался. Меня поняли и не стали мешать. Но знаете, что я сделал? Спросите старого Давида, что он сделал, деточка?
-Что вы сделали, Давид Израилевич?
-Я его ОТПУСТИЛ.
-Как это отпустили?
-Я сказал ему бежать, и он побежал. А я выстрелил ему в спину и попал.
-Но зачем? Зачем вы сказали ему бежать?
-Я хотел быть лучше, чем он.
-Но вы и так лучше, чем он!
-Любой человек, деточка, который стреляет в другого человека, становится убийцей.
Не важно причины, главное, что он убил. Так вот я напоследок подарил ему НАДЕЖДУ. И он умер с надеждой на спасение.
Это намного приятнее, чем умирать, понимая, что обречен.
Я знаю, как это, я так умирал.
Но выжил.
А вот мой сын Мотя нет. И жена моя тоже нет. И остальные нет.
Нам не дали возможность надеяться.
А Купцову я эту возможность подарил, потому что не хотел быть таким, как он. Купцов таки был не очень хорошим товароведом и полицаем, я был не очень хорошим партизаном, но кто мешает быть мне хорошим бручным мастером?
Никто мне не мешает. НАДЕЖДА это очень важно, деточка, очень, можешь мне поверить, чтоб ты мне был здоров.
Всё, примерка закончена. Приходи послезавтра, бруки будут готовы. И это будут не бруки, а песня о буревестнике, чтоб ты там себе не думал...
©️ Александр Гутин
Иллюстрация: Альберт Анкер, "Сельский портной". 1894 г.
Вместе

я всего лишь развлекатель публики, понявший время


В 1971 году Пабло Пикассо исполнилось 90 лет. Вот слова, которые он произнес во время празднования своего юбилея:
… Многие становятся художниками по причинам, имеющим мало общего с искусством. Богачи требуют нового, оригинального, скандального. И я, начиная от кубизма, развлекал этих господ несуразностями, и чем меньше их понимали, тем больше было у меня славы и денег. Сейчас я известен и очень богат, но когда остаюсь наедине с собой, у меня не хватает смелости увидеть в себе художника в великом значении слова; я всего лишь развлекатель публики, понявший время. Это горько и больно, но это истина…
Вместе

«От советского информбюро, ...."



Юрка-труба.
Человек, которого
знали все
и не знал никто.
«От советского информбюро, работают все радиостанции страны. Сегодня в магазине номер 13 продается рыба иваси...» — у Юрия Левитана с юмором было все в порядке, он любил шутки, любил устраивать розыгрыши и пародировать самого себя.
Он воспитывал дочь Наташу вместе с тещей, которая в зяте души не чаяла.
А вот жена через 11 лет брака, в 1949 году, ушла к другому, офицеру военной академии.
«Мы все же останемся друзьями», — сказал он в самую последнюю минуту, когда жена взялась за ручку чемодана. И слово сдержал. Когда Раиса овдовела и пыталась вернуться к бывшему мужу, он ответил отказом. Он все еще любил ее, но не мог простить измены.
Наталья потом будет убита своим сыном, внуком Левитана Борей, который страдал шизофренией, по другим источникам — был наркоманом.
Идя на следующий день после ухода жены на работу, он думал только об одном — чтобы не дрогнул голос. Ведь ему нельзя позволить себя ни капли, ни секунды слабости. Его голосом говорила Москва. И знать о личной жизни Юрия Левитана никому не полагалось. Поэтому мало кто знал, что Юрий Левитан или ЮрБор, как звали его друзья и коллеги, всегда был хорошим мужем и замечательным отцом. Он души не чаял в том самом внуке и все свободное время проводил с ним. Просто он слишком рано перестал принадлежать себе.
Юрий Левитан награжден званием народного артиста СССР, единственный случай, когда это звание присудили диктору. Так судьба примирила его с детской мечтой: в школьные годы он увлекался театром, в 17 лет приехал в Москву поступать «на артиста», но его не взяли.
Возвращаться в родной Владимир он не хотел и бродяжничал по Москве, ночуя, где придется, в поисках работы. Случайно он увидел объявление о том, что объявляется конкурс на дикторов. Это было интересно, но что это за работа, он понятия не имел. Среди двухсот молодых жителей столицы, многие из которых были профессиональными артистами, он резко отличался своим поношенным внешним видом: майка, штаны-шаровары, резиновые тапочки и старомодные очки-«велосипеды». А дальше укороченная версия сценки из сказки про Золушку, когда тыква превращается в карету. Снобизм московской комиссии сменился на всеобщее потрясение, когда Левитан заговорил.
Его голос никогда не был мощным, но он звучал как металл, благодаря особому тембру, как тысяча динамиков. Не случайно впоследствии его первым номером записали в число командированных на главную стройку страны, только он мог «перекричать» Днепрогэс. Ему было чуть за 20.
А в 19 лет... Он выдержал такой экзамен, который не под силу был и боевым командирам. Лично Сталин попросил прочитать его отчет. 4 часа Левитан читал доклад вождя народов в прямом эфире и... ни разу не запнулся, не остановился, не сбился с ритма. Сталин слушал эту запись лично, а потом поднял трубку... и в одночасье 19-летний провинциал, сын портного и домохозяйки, стал официальным голосом Страны Советов. Правда, потом его автобиографию подредактировали партийные боссы, и в графе «профессия отца» появилось слово «рабочий». Так было ближе к народу.
Теперь он не только читал новости и вечерние передачи звукозаписи, он был объявлен государственным человеком. Его голос принадлежал всей стране.
22 июня 1941 года, 9 раз, через каждый час, Левитан читал текст в прямом эфире: «...враг будет разбит! Победа будет за нами!» Его голос звучал монументально и потому убедительно. Совсем по-другому, чем у министра иностранных дел Молотова, который первым обратился к нации по радио.
Многим казалось, что за этим голосом скрывался человек зрелого возраста, исполинской силы и внешности. Нередко это приводило к казусам и смешным историям. Однажды Левитана остановил на улице фронтовик:
— Я еще помню, как ваш папа читал все сводки информбюро... Какой голос, мороз по коже...
— Как же, как же, подойдет, бывало, к микрофону и скажет: «От советского информбюро, — начал Левитан, — фронтовик опешил, а потом расплакался, сжимая руки диктора от волнения.
Левитан много учился, он закончил московскую театральную школу, только его однокурсники мечтали о выходе на большую сцену, а он готовил себя к маленькому кабинету, где будет сидеть один. Его любили миллионы, но мало кто знал в лицо.
Однажды подошел к диктору молодой постовой и расплылся в улыбке.
— Узнал, — подумал Левитан.
— Здесь не положено машину оставлять, — вежливо обратился милиционер, — переставьте свою машину вон туда, товарищ Ботвинник.
«Говорит Москва» — без этой фразы невозможно представить жизнь до- и послевоенного поколения. И всем казалось, что Левитан — это всегда Кремль, всегда самое сердце страны. Это внушало населению моральную поддержку и вдохновение в тяжелые военные годы. Мало кто знал, что с 1941 по 1943 год в строжайшем секрете Левитан жил и работал в подвале старинного особняка в Свердловске.
Информация для радиовыпусков поступала в студию по телефону, сигнал ретранслировался по всей стране, что не позволяло запеленговать головной радиоузел. Ему было предписано передвигаться только по «треугольнику»- студия, туалет, барак напротив, в котором он жил. Таким образом, Геббельс был лишен всякой возможности обнаружить голос, сравниваемый немцами с «залпами катюш».
В 70-80-е годы Юрий Левитан уже не был так востребован как диктор, он много ездил по стране с выступлениями, встречался с ветеранами, колхозниками, интеллигенцией. У него слабела память, он стал путать даты и события, но... только не хронику тех лет, о которых он сообщал всей стране. Из его воспоминаний: «Однажды, на встрече... я воспроизвел весь текст и ту же самую интонацию, с которой читал информацию о победе на Курской дуге».
Неизвестно, по какой причине его не взяли в артисты — может, очки-«велосипеды» помешали, говорят, что его окающий говор сильно рассмешил комиссию. Но он стал голосом эпохи. Глашатаем целой нации. Брендом страны.
«Юрка-труба» — так дразнили его в детстве. Человек, которого знали все и не знал никто.
Род Левитана продолжился правнуком, родившимся в 1990 году. Артур Левитан, дизайнер, программист, телеведущий. В 11 лет мальчик серьезно увлекся программированием, а в 13 уже создавал собственные программы, на сегодня он крупнейший специалист в области разработок компьютерных программ, но и дедовская жилка не отпала — Артур ведет новости на канале LifeNews.
Вместе

«Украинская ночь»







Архип Иванович Куинджи родился (15) 27 января 1841 года в Мариуполе, в семье сапожника-грека, но рано лишился родителей и был предоставлен сам себе. Фамилия Куинджи имеет турецкое происхождение, поэтому неизвестно, насколько Куинджи грек, однако очевидно, что Куинджи – один из самых загадочных русских художников.
Свой талант он, казалось, получил от Бога. Он никогда нигде не учился рисовать и вообще не блистал образованием, с трудом выводил буквы, даже собственная подпись выглядела по-детски неуклюжей. Зато с ранних лет он рисовал, на чем придется. Материалом служили и стены, и заборы, и обрывки бумаги. В юности работал ретушером у фотографов в Мариуполе, Одессе и Петербурге.
Первая же настоящая картина «Татарская сакля в Крыму» (1868) приносит ему успех, и он становится вольнослушателем Петербургской академии художеств (с 1893 года - действительный член). Каждая новая картина Куинджи становится открытием. За картину «Снег» Куинджи получает бронзовую медаль выставки в Лондоне в 1874 году. Принимал он участие и в выставках передвижников.
Картина «Украинская ночь» (1876) стала переломной в творчестве художника. Его необыкновенно увлекают световые эффекты, и он ищет способ передать на картине эффект свечения. Любой, кто видел его картины, подтвердит, что они будто по-настоящему светятся.
Это умение передать впечатление от света, а вместе с ним и настроение, атмосферу делают Куинджи первым самобытным русским импрессионистом.
Также он преподавал в петербургской академии художеств (где с 1892 года - профессор), откуда в 1897 году был уволен за поддержку студенческих революционных кружков. Среди его учеников - Л.А. Рылов, Н.К. Рерих, К.Ф. Богаевский и другие.
На пике своей популярности, в 1882 году, Куинджи внезапно перестает выставлять свои картины, кроме того, он их вообще никому не показывает. Чем объясняется такое поведение неизвестно. Как неизвестно и откуда у Куинджи взялись богатства, пожертвованные им академии художеств для выплаты премий. В 1909 году он выступил инициатором создания Общества художников (позже — Общество имени А.И. Куинджи).
Умер Архип Иванович Куинджи (11) 24 июля 1910 года в Петербурге, был похоронен на кладбище Александро-Невской лавры.
Вместе

Искусство требует жертв!

Чтобы подготовиться к роли человека, который потерял все в фильме «Пианист», Эдриан Броуди изолировал себя от всех, бросил свою квартиру и машину, расстался со своей девушкой, голодал и потерял целых 15 килограммов, научился играть Шопена на пианино. В возрасте 29 лет он стал самым молодым обладателем Оскара за главную мужскую роль.
Вместе

ШАГАЛ И БЕЛЛА

















По мосту брела словно тень девушка, движения ее были рассеянны и неловки. Их сковывали разочарование и разбитая мечта.
Берта Розенфельд была дочкой известного ювелира. Хорошее образование и прекрасные манеры подавали надежды родителям. Она свободно владела тремя языками (русским, идишем и французским), занималась в студии Станиславского, писала стихи и увлекалась философией. Девушка тонкой натуры мечтала стать актрисой и пыталась воплотить задуманное, уехав из Витебска поступать в театральное училище Санкт-Петербурга. И, о ужасное досадное недоразумение, сильно потянула ногу и вынуждена была с позором вернуться. Берта хотела танцевать, но не могла из-за травмы.
Она обреченно брела по Витебскому мосту с ощущением невозможности жизни.
В этот момент ее темные потухшие глаза встретились с обреченным взглядом, отчаявшегося быть понятым, молодого юноши, разуверившегося в себе художника.
На момент встречи в 1909 Берта и Мойша были примерно в одном состоянии фрустрации.
Казалось, им не суждено быть вместе: она – дочь богача ювелира, он – сын простого торговца, ей прочили карьеру актрисы, ему едва хватало денег на жизнь, ему за двадцать, ей всего четырнадцать.
Однако Две юные души сразу поняли, что созданы друг для друга.
Марк назвал ее Беллой. Они стали спасением душ друг друга и обнявшись крыльями начали свой полёт вверх.
Что писал Марк о своей прекрасной возлюбленной? «Она молчит. Я тоже. Она смотрит — о, ее глаза, я тоже. Как будто мы давным-давно знакомы, и она знает обо мне все — мое детство, мою жизнь, и что теперь со мной будет. Как будто бы всегда наблюдала за мной, как будто где-то рядом, хотя я ее видел в первый раз. И я понял — то моя жена. На бледном лице сияют глаза — большие, выпуклые, черные. Это мои глаза, это моя душа».
Белла была настоящей мечтой гения, готовой на жертву во имя мужчины. Она сразу показала возлюбленному, что готова идти за ним куда угодно, преумножая вдохновение. Не смотря на протест богатых родных против сына торговца селедкой, не смотря на 6 летнюю разлуку и пересуды. Она была верна своей любви и своему слову.
Любовь давала Шагалу вдохновение. Жажда творить вернулась к нему. Он верил, что все возможно, поэтому снова поехал покорять Санкт-Петербург.
Марк обещал Белле, что вернется знаменитым и достойным её, что обязательно женится на ней.
Настойчивость принесла плоды: Марка заметили в столичных еврейских кругах, ему стали помогать, а потом он очаровал Льва Самойловича Бакста, который на тот момент являлся главным художником Дягилевских сезонов. Бакст оплачивал самородку жилье, обучение и вообще всячески пытался его поддержать, потому что чувствовал в нем большую силу.
Но только Шагал успокоился и начал творить и развиваться, как его покровитель Бакст сказал, что отправляется во Францию с Дягилевским балетом. То есть только все наладилось — и опять удар. Шагал спросил: «Можно я поеду с Вами?» Бакст поинтересовался: «Сможешь грунтовать холсты для декораций?» Шагал заверил, что сможет. По правде он не умел этого делать, но быстренько научился и поехал в Париж. Это был поворотный момент в его жизни и карьере.
Он писал Белле письма, он разговаривал с ней во сне. Он писал ее на своих работах. Она была его музой до самой его смерти.
Во Франции искусство Марка Шагала заиграло новыми красками. Там он попал в «Улей»: легендарное арт-общежитие, где жили Модильяни, Хаим Сутин, часто бывал в гостях Пикассо, дружба с которым продолжиться почти 40 лет… В этом культовом месте рождалось искусство XX века. Но он держался одиночкой. И ни одна порочная грязь к нему не прилипла.
Многим работы французского периода кажутся странной фантазией, но сам Шагал говорил, что он не фантазер, а реалист. Просто его ви́дение мира очень отличалось от среднестатистического.
Именно в Париже Шагал взял себе новое имя Марк. Поскольку там к евреям отношение было не очень душевное, и имя имя должно быть без эффекта красной тряпки для антисемитов.
Когда он уехал во Францию, Белла ждала в Витебске ещё 4 года. Она была уверена – Марк любит ее и обязательно вернется. Ее отец хотел выдать Замуж. Но Белла поставила ультиматум: или в монастырь, или на кладбище, или за Шагала замуж. Отец сдался.
Всего Белла ждала Марка 6 лет!
В 1914 году Марк вернулся сделать предложение, и вскоре они поженились.
Этому посвящена картина «Свадьба» (1918): Белла с Марком обнимаются, а ангел пухленькими ручками закрепляет брак, заключая пару в объятия.
Серия «Любовников» зазвучала в творчестве Марка Шагала в годы Первой мировой войны во время пребывания в Витебске. Встреча с Беллой после долгой разлуки вдохновила художника на создание образа влюбленной пары, безмятежно парящей над городом, дарящей чувство бесконечной нежности и хрупкости.
Этот союз, наверное, самый прекрасный за всю историю искусства. Если посмотреть на отношения любого другого художника с женой или возлюбленной, там все время проскочит какая-нибудь интрижка или другой факт, омрачающий картину.
Во взаимоотношениях Марка и Беллы не было неровностей. Они эталонные.
Хотя, Шагал был жутким подкаблучником и ни одну работу не мог завершить без одобрения жены. Все ключевые решения в жизни тоже были за ней, но это всех устраивало. Белла была очень практичной женщиной, и это хорошо: когда муж постоянно летает в небесах, кто-то должен следить за бытом, чтобы вся семья не улетела туда же.
Потом, когда установилась советская власть, Шагала назначили комиссаром по искусству города Витебска, и он открыл Витебское художественное училище. Но он понимал, что в Советской России он не впишется в рамки официального искусства. В 1922 году они с Беллой сбежали во Францию и больше никогда не возвращались на родину.
Им удалось пережить мировые войны, нацизм и холокост, остаться при этом нежными, любящими и праздничными.
Они прожили вместе почти 30 лет, Проживая вместе каждое мгновение, растили дочь Иду.
В 1944 году умерла Белла. Из-за осложнений вследствие ангины она сгорела на глазах, и Шагал был просто повержен этим. Он оставил живопись на целых 9 мес. Это единственный период, когда он прекратил писать, хотя раньше всегда рисовал — даже на салфетке в ресторане, заканчивая есть суп. Проводив любовь всей жизни, он поставил на мольберт «Беллу с белым воротничком», смотрел на нее и не мог понять, как жить дальше.
На ней большая роскошная Белла стоит с опущенными глазами, а внизу — очень маленький Марк и их дочь Ида. Здесь четко прослеживается параллель с детскими творениями. Когда дети что-то рисуют, самое значимое они изображают большим, менее важное — маленьким. Центром жизни Шагала была Белла.
Марк пережил ее на 40 лет.
У него были ещё отношения и жены, и дети.
Но он до последнего дня продолжал вести диалог со своей Беллой, советоваться с ней как с живой, искать в ней вдохновение и утешения, черпать силы для радости в буднях!
Ведь Марк Шагал это прежде всего художник радости, светлый и легкий, это то, чего людям сейчас так не хватает.
🕊Времена нынче нестабильные и сложные, все живут с ощущением тревоги. В Шагале можно спасаться. Знаменитый художник, который прожил 97 лет, сохранил детскую чуткость и любознательность. Он пример того, как можно проходить трудности, сохраняя в сердце светлую радость, полет, и любить от сердца к сердцу💕.
С уважением,
Кузнецова Наталья