27.07.2016 Жизнь её была прекрасной и трагической. Мифология о ней — красочна и парадоксальна, а анекдоты и байки о ней – почтительны и полны уважения. *** В стихотворении Анны Ахматовой «Мне ни к чему одические рати...», написанном в январе 1940 года, есть знаменитые строчки: Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда, Как желтый одуванчик у забора, Как лопухи и лебеда. Стихи эти должны были прозвучать по петербургскому радио в поэтической передаче, однако в последний момент чтение запретили. Один из руководителей отдела пропаганды при Ленинградском обкоме усмотрел в ахматовском четверостишии чуть ли не покушение на социалистическое сельское хозяйство. Его бессмертная резолюция гласила: «Надо писать о полезных злаках: о ржи, о пшенице, а не сорняках!». *** В феврале 1936 года Ахматова навестила Мандельштама в его ссылке, получив телеграмму, что тот находится при смерти. Несмотря на своё трудное положение, Ахматова не побоялась приехать к опальному поэту («Я не отрекаюсь ни от живых, ни от мёртвых!» — восклицал он), осталась верна старой дружбе. Оказалось, что всё не так уж и плохо, как показалось Ахматовой по тексту телеграммы, — что дало повод Осипу Эмильевичу потом со смехом говорить: — Анна Андреевна обиделась, что я не умер! Однажды Ахматова позвала к себе «на Мандельштама» Б. Бухштаба и Л. Гинзбург (1933). Но как раз в эти дни последних арестовали. Анна Андреевна сказала с горечью Мандельштамам: — Вот сыр, вот колбаса, а гостей — простите — посадили. *** Анна Ахматова особенно любила следующий анекдот: «Тамерлан осадил один город. Послал гонцов, потребовал мешок золота. Дали. Ещё раз послал. Гонцы возвратились ни с чем: жители плачут, ничего больше нет. Ну, если плачут — найдут... И правда, собрали мешок. Тогда Тамерлан спрашивает: — Какое там настроение? — Шутят, смются — А-а, раз так — значит всё, ничего не осталось». Однажды, еще до войны, в пору сталинских репрессий, Ахматова рассказала его Михаилу Зощенко. Тот выслушал, по своему обычаю даже не улыбнувшись. — Что вы хотите, Анна Андреевна? Бывают такие обстоятельства, что только смеёшься. — Да, — кивнула Ахматова. — Знаете, кто самые весёлые люди на свете? Врачи «скорой помощи». *** Как-то Анна Андреевна сокрушалась по поводу ударения в слове – «произнесенный» или «произнесённый»: – В моей жизни всего было по два: две войны, две разрухи, два голода, два постановления – но двойного ударения я не переживу! *** Ахматова рассказывала, как в 20-е годы шла по Невскому с Пуниным; они завернули за угол Большой Морской и неожиданно столкнулись с Маяковским. Тот не удивился и сразу же сказал: — А я иду и думаю: сейчас встречу Ахматову. «Гениальный юноша, написавший «Облако в штанах» и «Флейту-позвоночник», — отзывалась о Маяковском Анна Андреевна. — ...Если бы его поэзия оборвалась перед революцией, в России был бы гениальный поэт. А писать: «Моя милиция меня бережёт», — это уже за пределами. Можно ли себе представить, чтобы Тютчев, например, написал: «Моя полиция меня бережёт»... «Впрочем, могу вам объяснить: он всё понял раньше всех. Во всяком случае, раньше нас всех. Отсюда „в окнах продукты, вина, фрукты“, отсюда и такой конец...» *** Ахматовой посвящено несколько сотен восторженных стихотворений, посланий, эпиграмм. Часть этих творений она сложила в особую папку, которая называлась «В ста зеркалах». В этой папке — посвящения от Гумилёва, Блока, Мандельштама, Кузмина, Клюева, Недоброво, Хлебникова, Пастернака, Асеева. Из молодых поэтов, окружавших Ахматову в последние годы её жизни, такой чести удостоились Бродский, Найман, Бобышев, Рейн. Вот некоторые из них: *** Как Чёрный ангел на снегу, Ты показалась мне сегодня, И утаить я не могу, Есть на тебе печать Господня. (Мандельштам) *** «Красота страшна», — Вам скажут, — Вы накинете лениво Шаль испанскую на плечи... (Блок) *** В теплой комнате, как помнится, без книг, без поклонников, но также не для них, опирая на ладонь свою висок, Вы напишите о нас наискосок. И. Бродский Но были среди них и такие посвящения: Любовное свидание с Ахматовой Всегда кончается тоской: Как эту даму ни обхватывай, Доска останется доской. — — А что? По-моему, удачно, — отзывалась Анна Андреевна по поводу этой эпиграммы Бунина.