(Одно из последних интервью Виктора Петровича Астафьева. Фрагменты. Журнал "Наша улица". 7 мая 2001 г.) — …Когда смотришь на ваш пятнадцатитомник, когда листаешь и читаешь его, поражаешься тому, сколько же вы вложили туда труда, таланта, жизни... Сколько понаписали всего... — Из 15 томов наберется томов 10 добра... А так... там говна много... ой, много... — Ну это вы такой самокритичный в отличие от большинства своих коллег... У вас в собрании сочинений, кроме повестей, романов, рассказов, “затесей”, очень много писем... целых два тома. И это только часть ваших эпистолярных трудов. В наше время почти никто никому не пишет писем... — Сейчас письма, переписку всем заменяет телефон. Это стало просто каким-то бедствием… — Вы, я знаю, пишете все свои письма, как и вообще все свои вещи, только от руки, ручкой? — Некоторые писатели, я знаю, пишут письма на машинке, а теперь еще и на компьютере... и оставляют себе копии, для истории... А я на машинке писать не умел и не умею. И на компьютере тоже. Я умею только ручку в чернильницу макать... Я — лентяй. Отправлю письмо — и хрен с ним, где оно там есть... Мне говорят: “Ты чё делаешь, а? (Мол, разбрасываешь себя!) У тебя же копий не остается!” Ну и пусть не остается... — А вот как вы на это смотрите? У нас народ вроде бы любит поэтов, писателей и вроде бы очень жалеет их, когда с ними случается что-то плохое... Пушкина убили на дуэли — народ жалеет Пушкина. Лермонтова убили — народ жалеет Лермонтова. Есенин повесился или его повесили — народ жалеет Есенина... А с другой стороны — народ как бы любит, когда с поэтами, писателями случается что-то плохое, и как бы ждет и желает этого, чтобы было о чем поговорить... Если бы Пушкина и Лермонтова не убили, если бы Есенина не повесили или он сам не повесился, то у народа и интереса к ним такого не было бы и народ не говорил бы о них... — Ну да-а-а... Пушкин же и сказал об этом лучше всех: «Они любить умеют только мертвых...» Э-э, как у нас залюбили мертвого Шукшина!.. А когда он был жив, как его проклинали на его родине свои же земляки... обзывали его всяко... Он устал объезжать и Барнаул, и Бийск... Везде к нему свои же земляки хреново относились... И в Сростках ему уже нельзя, невозможно стало появиться... И я ведь живу в своей Овсянке, но мало общаюсь тут с нашими деревенскими... Очень, очень узкий у меня круг людей, с которыми я общаюсь и дружу. — Вы сказали на одной из “Литературных встреч”, что некоторые писатели заискивают перед народом, боятся говорить о его недостатках и этим оказывают ему плохую услугу. — Да. Заискивать перед народом писателю не надо... Бунин никогда не заискивал... и стал великим писателем. — Вот и вы тоже... Не заискиваете, говорите о народе все, что думаете, не только хорошее, но и плохое. Из-за этого многие на вас обижаются... — Очень, очень многие обижаются на меня! Говорят мне: вы не любите русский народ... А чего его любить-то? За что я должен его любить? Предъявите мне документы, назовите по пунктам: за что я должен его любить? (Cмеется.) — Я вижу, у вас в избушке висят картины разных художников... Целая галерея... Что это за картины? — Это мне разные художники их надарили. Как приезжают ко мне, так дарят... обезличенные картины не вешаю, а только такие, которые у меня связаны с чем-нибудь. Эта вот картина... тут на ней речка... — на этой речке происходит действие последней главы в моей “Царь-рыбе”. Эта вот картина... тут моя избушка, которая осталась на Вологодчине... — я жил там. Эта вот картина... тут моя избушка, которая была у меня в деревне Быковка, на Урале... — я в свое время сам ее построил... Ее сожгли в 1999 году. — Как сожгли?! А на Урале ваши почитатели вроде собирались сделать ваш музей... — вроде в этой самой избушке? Где же его теперь сделали... или сделают?.. — А хрен ее знает где... — Вам, при вашей известности, как я понимаю, нигде от людей покоя нет? Ни в городе, ни в деревне — ни в Красноярске, ни в Овсянке? К вам, как к Льву Толстому в Ясную Поляну, отовсюду, со всех концов страны идут, и едут, и летят ваши почитатели, друзья, телерепортеры, корреспонденты, интервьюеры... чтобы пообщаться с вами, взять у вас автограф или интервью... Покой вам только снится? — Да. Некоторые ко мне даже через забор лезут, если ворота заперты... Бывает, что и бродяги какие-нибудь... Один раз сижу я у себя в избушке поздно вечером, пишу чего-то, работаю, пером скриплю. И вдруг слышу: во дворе какой-то страшный шум и грохот поднялся. Ну, думаю, все, конец мне, крышка!.. — это большевики идут меня убивать, через забор лезут, забор и деревья повалили... А оказалось — это поленница дров возле ворот обрушилась... В последние годы Астафьев тяжело болел. В 2001-м у него случилось два инсульта. Его друзья просили у красноярских депутатов дать денег на его лечение за границей, но те отказали. Да ладно бы просто отказали – мол, денег нет, отказали мстительно, «по политическим соображениям» – обвинили Астафьева в фальшивом отображении Отечественной войны, предательстве идеалов, заигрывании с Западом и т.д. Хотя самих себя, как водится, наградили жирными персональными пенсиями. Да и из местной больницы врачи были вынуждены выписать Астафьева умирать домой. Похоронить себя Виктор Петрович наказал в своей родной Овсянке, раскинувшейся вдоль берега Енисея (умер он 29 ноября 2001 года). В завещании написал: «Пожалуйста, не топчитесь на наших могилах и как можно реже беспокойте нас. Если читателям и почитателям захочется устраивать поминки, не пейте много вина и не говорите громких речей, а лучше молитесь. И не надо что-либо переименовывать, прежде всего мое родное село... Желаю всем вам лучшей доли, ради этого жил, работал и страдал. Храни вас всех Господь!» И еще. После смерти его нашли записку, обращенную к остающимся жить: «Я пришел в мир добрый, родной и любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать Вам на прощанье. Виктор Астафьев».