February 2nd, 2021

Великий комбинатор

Осип Шор (1899 – 1978), прототип Остапа Бендера, родился в Никополе в зажиточной семье — его мама была дочерью одесского банкира и купца, а отец владел магазином колониальных товаров. Когда Осипу было чуть больше года, от сердечного приступа умер его папа, и мама перевезла детей в Одессу. Жизнь там была особенной, а с учетом того, что Шор подрабатывал в одной из лавок деда, он оказался полностью погруженным в мир колоритной одесской торговли, где далеко не всегда все было законно.

С детства Шор, которого часто называли Остапом или Осей, любил спорт, книги о приключениях и неплохо учился. В одесской мужской гимназии Илиади его любимым предметом было правоведение, но поступать он отправился на механический факультет Технологического института имени императора Николая I в Петроград. Осипа уже практически приняли, но тут началась революция, и у Шора, как и у большинства студентов того времени, планы на жизнь резко изменились — старый мир рухнул, а новый предлагал совершенно новые обстоятельства, к которым еще нужно было привыкнуть.

Из голодного Петрограда в 1917 году Шор отправился в Одессу. В течение этого путешествия домой, которое длилось целую зиму (и даже немножко больше), с ним происходили все те невероятные события, которые впоследствии описали Ильф и Петров в «12 стульях». Образ любящего мужа состоятельной толстушки, главы подпольной организации, гроссмейстера и художника на корабле были испробованы Шором на себе. Денег у Оси не было, и он готов был делать что угодно (но только не нарушая предписаний уголовного кодекса), чтобы было на что продолжать свой путь в Одессу. О своих приключениях он потом рассказал Катаеву, а тот — своему брату Петрову и его коллеге Ильфу.

Collapse )
look
  • mi3ch

судилище



Выступление Алексея Навального в суде [расшифровка по «Медиазоне» ]
Алексей Навальный:

Я хотел бы начать с обсуждения правового вопроса, который мне кажется главным и немножко упущенным из этого обсуждения. Выглядит все немножко странновато. Вот сидят двое, и один из них говорит: давайте посадим Навального, потому что он являлся не по понедельникам, а по четвергам. А второй говорит: а давайте посадим Навального, потому что он, выйдя из комы, не явился к нам в инспекцию.

Collapse )
Вместе

Алиса Фрейндлих: Наша семья выжила только благодаря бабушке Шарлоте


Наша семья выжила только благодаря бабушке Шарлоте – папиной маме. Она была немкой по происхождению, и потому прививала нам железную дисциплину. В первую, самую страшную зиму 1941–1942 годов ленинградцам выдавалось по 125 граммов хлеба – этот маленький кусочек надо было растянуть на весь день. Некоторые сразу съедали суточную норму и вскоре умирали от голода, потому что есть больше было нечего. Поэтому бабушка весь контроль над нашим питанием взяла в свои руки. Она получала по карточкам хлеб на всю семью, складывала его в шкаф с массивной дверцей, запирала на ключ и строго по часам выдавала по крошечному кусочку.
У меня до сих пор часто стоит перед глазами картинка: я, маленькая, сижу перед шкафом и умоляю стрелку часов двигаться быстрее –настолько хотелось кушать… Вот так бабушкина педантичность спасла нас.
Понимаете, многие были не готовы к тому, с чем пришлось встретиться. Помню, когда осенью 1941 года к нам зашла соседка и попросила в долг ложечку манки для своего больного ребёнка, бабушка без всяких одолжений отсыпала ей небольшую горсточку. Потому что никто даже не представлял, что ждёт нас впереди. Все были уверены, что блокада – это ненадолго и что Красная армия скоро прорвёт окружение.
Да, многие погибли от обморожения. Потому у нас в квартире постоянно горела буржуйка. А угли из неё мы бросали в самовар, чтобы всегда наготове был кипяток – чай мы пили беспрерывно. Правда, делали его из корицы, потому что настоящего чая достать уже было невозможно. Ещё бабушка нам выдавала то несколько гвоздичек, то щепотку лимонной кислоты, то ложечку соды, которую нужно было растворить в кипятке и так получалось «ситро» – такое вот блокадное лакомство. Другим роскошным блюдом был студень из столярного клея, в который мы добавляли горчицу…
Ещё настоящим праздником становилась возможность помыться. Воды не было, поэтому мы разгребали снег – верхний, грязный, слой отбрасывали подальше, а нижний собирали в вёдра и несли домой. Там он оттаивал, бабушка его кипятила и мыла нас. Делала она это довольно регулярно, поскольку во время голода особенно опасно себя запустить. Это первый шаг к отчаянию и гибели.
Во вторую зиму с продуктами действительно стало легче, потому что наконец наладили их доставку в город с «Большой земли». Но лично мне было тяжелее, потому что любимой бабушки уже не было рядом. Её, как потомственную немку, выслали из Ленинграда куда-то в Сибирь или в Казахстан. В эшелоне она умерла… Ей было всего лишь 68 лет. Я говорю «всего лишь», поскольку сейчас я значительно старше её.
Меня тоже могли выслать из города, но родители к тому времени смогли записать меня как русскую и потому я осталась.
…На сборный пункт бабушку ходила провожать моя мама. Там перед посадкой в эшелон на платформе стояли огромные котлы, в которых варили макароны. Бабушка отломала кусок от своей пайки и передала нам. В тот же день мы сварили из них суп. Это последнее, что я помню о бабушке.
Вскоре после этого я заболела. И мама, боясь оставить меня в квартире одну, несколько дней не выходила на работу на свой гильзовый завод, за что была уволена и осталась без продуктовых карточек.
– Мы бы действительно умерли с голоду, но случилось чудо. Когда-то очень давно мама выкормила чужого мальчика – у его мамы не было молока. Во время блокады этот человек работал в горздраве, как-то нашёл маму и помог ей устроиться бухгалтером в ясли. Заодно туда определили и меня, хотя мне тогда уже было почти восемь лет. Когда приходила проверка, меня прятали в лазарет и закутывали в одеяло.
Я, конечно, говорю внукам, но им трудно это понять, как и любому человеку, не убедившемуся лично, какая это трагедия –война. Прошло столько лет, но эхо блокады продолжает звучать во мне. Например, я не могу видеть, если в тарелке что-то осталось недоеденное. Говорю внуку: «Положи себе столько, сколько сможешь съесть, лучше потом ещё добавочку возьмёшь».
Он сердится – дескать, вечно бабушка лезет со своими причудами.
Просто он, как нормальный человек мирного времени, не может представить, что эта крошечка хлеба может вдруг стать спасением от смерти.
Алиса Фрейндлих
Вместе

Татарский юмор… - Грубас



Yesterday at 17:00
Шапка
Рассказ моего приятеля Марата, который уже лет тридцать, как перебрался из своей татарской деревни в Москву. Далее от его лица:
…Года полтора назад, приехал я на пару деньков к бате в деревню.
В первый же вечер выпендрился и достал свой самый, самый, самый любимый нож.
(А, надо сказать, что Марат заядлый ножеман, у него в коллекции их штук восемьдесят, не меньше. Ну, любит человек, это дело.)
…Вначале я долго о нем мечтал, потом, решился и начал копить деньги. Долго копил, накопил, дождался скидок и наконец заказал приятелю, который летел в Штаты. Для кого-то может ничего особенного, нож – как нож, ну, красивый, ну, сталь хорошая, клацает приятно, не более того, а мне душу греет. Признаюсь, что первые дни я даже под подушку его клал, чтобы ночью в темноте достать и «клацнуть» пару раз. Тебе не понять. Да, я маньяк, осознаю и этим не горжусь.
Ну, так вот, нужно было перерезать какую-то бечевочку. Отец засуетился, стал искать ножницы и тут я из широких штанин извлек ЕГО.
Батя протянул руку, попросил посмотреть, надел очки, поскреб пальцем лезвие, сказал «Ух ты, какой красавец» и добавил — «Маратик, сыночек, а может подаришь бате ножичек. А? Я даже никогда не видел таких, а у себя в Москве ты ведь еще купишь.»
Вот тут я крепко задумался — это был серьезный выбор, просто не выбор, а удар под дых. С одной стороны – отцу уже семьдесят восемь, мать схоронил, живет тут один, ему скучно. Ну, какие у него радости в жизни, да и сколько ему осталось…? Если откажу, никогда себе потом не прощу.
С другой стороны, сказать цену ножа я тоже не мог, а то он с ума бы сошел, если бы узнал, что его сын купил себе складной ножичек за сто десять тысяч рубликов. Я ведь целый год на него копил, во многом себе отказывал.
Но, делать было нечего и я, почти не дрожащей рукой, протянул бате нож и соврал, что мне совсем не жалко, еще куплю.
С тех пор прошло года полтора и вот, недавно, я наконец выбрался проведать старика, а заодно и со «своим» ножичком повидаться.
Приехал поздно вечером, не успел с дороги даже руки помыть, обнял батю и спрашиваю — «Как там твой американский ножичек поживает?»
Отец мне хитро подмигнул и молча усадил за мамин трельяж, велел зажмуриться и нахлобучил что-то на голову. Открываю глаза – вижу себя в зеркале в какой-то дурацкой пыжиковой шапке.
Вот, говорит, носи, Маратик, на здоровье:
— Нравится? И с размером, вроде, угадал. Выделка отличная, на всю жизнь хватит.
— Нравится. (соврал я)
— Ну, вот и хорошо, будешь там у себя в Москве самый модный и голова не замерзнет. А ведь как удачно все получилось.
Представляешь, месяц назад сидел я дома, твоим ножиком клинышек для топора вытачивал, тут заглянул один мужик со старой работы. Слово за слово, увидел нож и загорелся прям – продай, да продай, я поначалу отказывался, все же твой подарок, но этот дурачок и говорит — «Продай, я тебе за него целых четыре тысячи дам.». Представляешь, за какой-то ножичек, такие деньги? Ну, я зевать не стал и конечно продал. Потом с пенсии чуть-чуть добавил и на базаре выторговал тебе за семь вот эту шапку. Носи на здоровье и отца вспоминай.
Чайник на кухне свистом позвал к себе батю, а я сидел в нафталиновой шапке и наблюдал в зеркало, как на перегонки, по моим щекам катятся слезы. А ведь и не скажешь ничего. Зачем добивать старика?
Вернулся из кухни отец и положил передо мной продолговатый бархатный мешочек.
Я открыл… в нем лежал мой нож.
Батя заржал и сказал:
— Что, Маратка, обосрался? Пошутил я, пошутил. Я ведь сразу понял сколько он стоит, не дурак же я совсем. Вот, мешочек сшил, чтобы рукоятку не поцарапать. Забирай обратно, я уже наигрался. А шапку носи, шапка хорошая, теплая.
Обожаю батин незамысловатый татарский юмор…

Грубас
Вместе

ПОЁТ НИКОЛАЙ СЛИЧЕНКО



Из интервью
Н. А. Сличенко:
"Я ведь ребенок войны.
Мы жили в Харькове.
У папы моего был друг — дядя Саша, по национальности еврей.
Когда пришли фашисты в Харьков, начали в первую очередь расстреливать евреев. Папа отдал дяде Саше свой паспорт, и тому удалось уйти.
У папы в паспорте было написано «украинец».
А через две недели, под Крещение, папу арестовали и расстреляли.
Тут уж никаких документов не спрашивали — цыган, и всё.
Немцы брали Харьков дважды, как вам известно. Когда они отступили в первый раз, мы видим: едет по дороге машина, полуторка, — и прямо к нашим воротам. Выходит из кабины дядя Саша — в военной форме. Привез нам четверть кузова картошки. Представляете, что это значило тогда? У меня бабушка умерла от голода... Мы, пацанье, бегаем вокруг этой машины, радуемся, и вдруг я обращаю внимание: поодаль стоят дядя Саша и мама и навзрыд плачут.
Это мама ему рассказала, что папы больше нет...
... И вот, когда фашист снова подходил к Харькову... мы ушли.
Была повозка, была лошадка, мы сели все: ребятишки, нас было четверо, я старший, дедушка и мама
с ... иконой в руках.
Уезжали многие цыгане — подвод пятнадцать было.
По ночам фашистские самолеты освещали наш обоз и бомбили. Все разбегались — по грудь в сугробах, а мама никого не отпускала, мы сидели в своей повозке, и икона с нами.
Дорога тяжелая, невыносимая.
Только остановишься в какой-нибудь деревне отдохнуть — бегут, стучат в окно:
«Цыгане, уходите! Немцы близко!»...
Этого словами не расскажешь.
Ни в кино показать, ни в театре — что тогда творилось.