January 10th, 2021

Вместе

БОМЖи, «Буран» и хирургия… - профессор Олег Бобров


Начинаем лечить карантинную депрессию....

Рассказы профессора хирургии Олега Боброва..

БОМЖи, «Буран» и хирургия…

Приезжать на работу нужно пораньше. Во-первых – едешь «до пробок», никуда не торопишься. Во-вторых – есть время собрать «оперативную информацию» о прошедшей ночи в приемном отделении, а по пути до кабинета, посмотреть на родственников поступивших больных, которые, по своей неопытности, еще робко толпятся перед входом в отделение, не решаясь переступить порог и терпеливо дожидаясь нужного им врача… Приехав рано, имеешь возможность не торопясь включить компьютер, открыть почту, просмотреть «входящие», отхлебывая кофеек и затягиваясь вкусной утренней сигаретой… И, совершив этот ритуал, можно идти к больным. Сначала в реанимацию, потом в отделение. И никак иначе. Сначала нужно выяснить - "где тонко» («там, где тонко, там и рвется»), а потом можно «обходить капканы», навещая выздоравливающих в палатах.

Если приехать рано, то появляется возможность проконсультировать пару-тройку «блатных» больных, причем тут уже не ошибешься. Под кабинетом будут только те, кому «назначено». Позже, когда подтянутся «беспризорные» пациенты, их родственники, родственники их родственников и представители общественности, опознать «блатного» уже сложнее. И, даже если он опознан, то не факт, что толпа позволит ему зайти без очереди, даже если вы его персонально пригласите. Толпа – агрессивна… Им – надо... Всем, все и сразу…

Сегодня «утреннего приема» не было, поэтому глаз сразу же остановился на необычной паре, стоящей под кабинетом. Мужчина и женщина. Она, с огромным животом, выпиравшим из мятого незастегнутого габардинового плаща неопределенного цвета, а он – в линялом защитном ватнике и армейских брюках с рантом. На вид им было, где-то за 70 – 75 лет. Если попытаться охарактеризовать их одной фразой, то это были «осколки минувшей эпохи». Именно «осколки», как будто что-то разбилось вдребезги… и, только часть его осталась существовать, вырвавшись от старого дискурса, но не нашла места в чем-то новом, застряв в «междискурсии». От них веяло прошлым и… нищетой. Суть их бытия в наибольшей степени отражали глаза… Бесцветные глаза испуганной дворняги постоянно ожидающей «пинка или удара камнем.

- Вы кого-то ждете?

- Да… Мы к профессору. Говорят он рано проходит…

- Ну, если к профессору, то заходите – открыв дверь ключом, пригласил их я. – А от кого вы?

- Мы сами пришли. Говорят вы всех принимаете… Не только богатых… Вот мы и подумали, а вдруг не выгонит?

Начало многообещающее…

- Присаживайтесь и рассказывайте, а я пока в халат переоденусь.

- Да особо то и рассказывать нечего – сказал мужчина, продолжая стоять – вот справка, там все и написано – он протянул мне изрядно затрепанный листок.

- Ну, давайте почитаем. Я осторожно взял в руки документ, который был не только затрепан, но и изрядно «засален» подозрительными пятнами.

- Откуда вы ее вытащили, из помойки, что-ли – брезгливо пробурчал я, не сдержавшись.

- Точно. Вы уж извините, и там эта справка побывала… Маша, за последний год, так намучилась, что недавно свою медицинскую карточку выбросила. И сказала, что к врачам больше ни за что не пойдет. Только эту справку я потом в мусоре и нашел. Слава Богу. Да, по правде сказать, остальная карточка была без толку. Никогда она ничем не болела. Только в этой бумаге первый диагноз и появился. Почти год назад. Так, куда только не пытались попасть. Все без толку. Мы же нигде не прописаны. Считай – БОМЖи. В основном – просто не принимали, прогоняли. Правда, пару раз доктора жалостливые попадались, смотрели, но только головой кивали, сочувствовали и, или в церковь советовали, или к бабкам. Мы уже и смирились с неизбежным. Стали ждать. Месяц проходит, три, пол-года…., а она все живет. Только живот растет. Да вот еще, дней пять тому назад, как побаливать в животе стало и тошнит ее. Соседка и насоветовала к вам пробиваться. Хвалила, говорила, что Вы стариков не обижаете. И ее мать, старенькую, оперировали. Уже больше года живет, а была желтая-желтая. Аж, «зеленая, почти, как земля» почернела.

Я попытался представить себе эту палитру, но безуспешно. Прочитав справку, с трудом разбирая медицинские каракули, я нашел диагноз – Рак яичников IV стадия, IV клиническая группа. Показано – симптоматическое лечение под наблюдением онколога поликлиники.

- Ну, а на учет в поликлинике встали? – спросил я.

-Я же Вам говорил, прописки нет у нас. В поликлинику не пускают. Считай, не люди мы… БОМЖи… Нет нас среди людей…

- Ничего не понимаю. Какие же вы БОМЖи, если соседей имеете? Не в канализации же вы живете?

- Слава Богу, крышу над головой пока имеем. Сослуживец мой давний пустил на даче у него пожить, на «Садах Русановских». Дачка там у него еще «от коммунистов» - курятник деревянный на две комнатенки. Он туда иногда детом заезжает на рыбалку или шашлык пожарить А так – с осени, с «октябрьских», и, до весны, до «майских», считай, пустая она. Вот он нас и пустил туда. А мы и живем и сторожуем. Вода в колодце есть. Печка есть, железная - «Буржуйка»… Натопил – тепло. С электричеством, правда, плохо. На зиму отключают на тех линиях, где жильцов нет, но мы уже приспособились с лампой керосиновой. Так и живем, домик сторожуем. И другу хорошо, и нам. А «прописки» нет… Вот и получается, что мы вроде бы и «люди», а с другой стороны и не «люди»… А живот у Маши растет. И болеть стал. Помогите нам. Христом Богом прошу. Вы не смотрите, что сегодня мы такие. Мы – другими были… Поверьте, жизнь такая штука, что неизвестно, куда кривая заведет…

Я еще раз, повнимательнее, присмотрелся к визитерам. Да, они с «дна», но мужчина – выбрит, ногти – без траурной каймы, ботинки – стоптаны, но вычищены, ватник – с аккуратной заплаткой на плече и незамасленными рукавами. Тоже и Маша. Плащ, явно с чужого плеча, и цвета неопределенного, но не из-за грязи. Он просто «застиран» и поблек от старости. И главное – не было никакого запаха.

- А посетители то у меня, совсем не простые. Что-то здесь не так… Что-то меня в них заинтересовало. И я, как гончая, взявшая след, уже не мог остановиться.

- Ну ее, нафиг, эту утреннюю пятиминутку, с бестолковым дежурным, «гундосящим» о том – сколько больных поступило, кого и зачем оперировали, с кем «нужно, что-то делать» (Ох, и бесило же меня всегда это выражение – «нужно что-то делать»… Всегда хотел спросить – А какого хрена ты больного 12 часов в отделении продержал, если не знаешь, что с ним делать? С кем посоветовался, почему не вызвал того, кто бы разобрался, что к чему? А теперь вот стоишь, глазами хлопаешь и скулишь – Надо что-то делать…

- Родителям твоим о контрацепции думать надо было. Понял?).

Короче, решение принято. «Пятиминутка – побоку». Там есть три заведующих отделениями и целый начмед, которые «цены себе сложить не могут» - вот пусть они и думают.

- А давайте-ка, «люби друзи», раздевайтесь. Присаживайтесь. Чайку попьем, а вы мне все расскажете, по-порядку и толково. Идет? Кстати, как зовут то вас. Ну, она Маша, это я понял, а Вас как величать?

- Разрешите представиться… Подполковник спецназа ГРУ в отставке Еременко Василий Николаевич, а это – супруга моя, инженер-конструктор первой категории, лауреат госпремии Союза ССР - Еременко Мария Викторовна, урожденная Старцева – сказал мой гость, бережно приобняв женщину за плечи.

- Не всегда мы бомжевали… Не всегда…

* * *

В чайнике забулькал кипяток.

- Кто, что будет? Чай, кофе? – спросил я.

Сошлись на чае, тем более, что у меня в «заначке» была банка «Hyleys». Не самый, конечно, крутой чай, но получше «презервативчиков» «Lipton».

- Профессор, позвольте я заварю. По-нашему, по-Байконурски...

??? – тут опять пришло время удивляться мне.

Чай, заварен, разлит в чашки и Василий Николаевич начал свой рассказ.

- Это все не так давно было. При «позднем» Союзе, аккурат перед распадом. Тогда, в 1976 году в ответ на американскую программу «Шатл» была начата советская программа «Энергия-Буран». Стали делать многоразовый космический корабль «Буран» и обозвали его, почему-то, «челноком». Маша тогда уже 2 года работала инженером-конструктором на «почтовом ящике» в Тушине. Там, сначала разрабатывали, а потом делали термоизоляционную плитку для обшивки корабля, а я, - вновьиспеченный старший лейтенант третий год служил в Спецназе ГРУ. Сначала в Нагорном Бадахшане, а потом в Термезе. И вот, в 1977 году и ее и меня перевели в Байконур, где специально под «Буран» строили космодром «Юбилейный», с усиленной и удлиненной полосой. Там мы и встретились и в 1978 году сыграли свадьбу. Ей тогда было 28 лет, а мне – 32.

- Постойте, постойте – перебил я Василия. – Сейчас 2004 год… Значит Маше всего 54 лет, а Вам – 58??? Да вы же совсем молодые люди!!!

- Да, профессор… По календарю – молодые, а по жизни…. Никто меньше 70-ти нам не дает.

Он продолжал рассказывать, как «бились» над составом клея для плитки, чтобы она не отваливалась и корабль не сгорел бы во время взлета или посадки. И, как получили то, что надо и Машу наградили Госпремией. Он рассказывал, как его группа моталась по всему Земному шару, организовывая охрану запасных аэродромов - «Западного» в Симферополе, «Восточного» неподалеку от Хабаровска, и заграничных в Сомали, Ливии и на Кубе. В тех командировках он получил два ордена Красной Звезды, три ранения и подцепил малярию-«трехдневку», на лечение которой пришлось потратить все сбережения. Он рассказывал о триумфе Советской науки, когда 15 ноября 1988 года «Буран» совершил свой первый и единственный полет.

А потом? Потом началась эпоха «меченого Миши» с его гласностями, престройками и прочими «беспределами». В 1990 году работы по «Бурану» были приостановлены, а в 1993 – окончательно закрыты. Единственный работоспособный экземпляр «Бурана» хранили в монтажном цехе космодрома в Байконуре, но в 2002 году, после очередных настойчивых попыток «заокеанских друзей» приобрести этот металлолом, крыша и стены цеха, почему-то обрушились, надежно похоронив сам «челнок», а заодно и пять полностью укомплектованных ракет «Знергия», готовых к отправке «супостату».

Чете Еременко в это время тоже досталось. Байконур умирал. Сначала, рабочую неделю сократили до 3-х, а потом и до 2-х дней в неделю, и то, только до обеда. Пропорционально сократили и зарплату. А вот счета за служебное жилье, однокомнатную квартирку в гостинке приходили исправно. Потом появились перебои с электричеством и теплом. И это при суровых Казахстанских зимах с холоднючими ветрами. Потом проявилось «национальное самосознание коренных жителей», потребовавщих, чтобы «оккупанты убирались домой», а не разрушали экологию Казахстана. Доходило до того, что Василий, отказавшись от питания в столовой воинской части, брал свое продовольственное довольствие сухим пайком, чтобы было, что есть Маше, с 1993 года оказавшейся безработной.

Понятно, что долго так жить было невозможно, и в 1995 году Василий Николаевич подал рапорт о демобилизации. И тут началось… Сперва не хватило 14 месяцев выслуги для назначения пенсии в полном объеме, потом – не засчитали «боевые» за время службы в горячих точках. Войны, ведь там, никто не объявлял. Малярию, тоже отказались учитывать, как заболевание, связанное со службой. Мало ли где комар его укусил?

Но, Слава Богу, все документы выправили, пенсию, хотя и мизерную – выхлопотали. Можно и в путь. Домой, в Тушино, Московской области, где у Маши была однокомнатная квартирка. Оказалось, что она действительно – была. Хитрющий родственник ее давно продал. Так что и здесь, Еременки остались у разбитого корыта. А года были «лихие - девяностые».

Выручил сослуживец-татарин, не забывший командира. Переехать, правда, пришлось из России в другое государство, в Украину, в Симферополь. Здесь пригодился опыт спецназовца-Еременко, и он успешно проработал в частной охранной фирме целых четыре года. Да и Маша без дела не сидела, стала торговать на рынке специями. Зарабатывали они вдвоем неплохо, да и пенсию, хотя и копейки, но «соседняя империя» платила исправно. Постепенно наладился быт и «мигранты» стали подумывать о получении украинского гражданства. Уже и домик на окраине Симферополя присмотрели. Небольшой, на две комнатки с кухней, но с большущим персиковым садом.

В конце концов, «вид на жительство» был получен. И вдруг… Фирма, где работал Василий, оказалась в системе, чуть ли не международной мафии. Арест, СИЗО… Пол-года допросов и… «пшик». Предъявить ему ничего не смогли. Отпустили. И опять они у разбитого корыта.

Из Крыма пришлось уехать. Стремились в Киев, надеясь, что в крупном городе легче затеряться, да и с работой попроще. Так и нашли свое место в жизни, охраняя дачу старого друга. Денег он им не платил, но и летом, совсем с участка не выгонял, а только переселял в крохотный сарайчик, чтобы «глаза не мозолили ни ему, ни гостям». И на том спасибо. Так и дожили бы свой век, но вот – наказанье Господе – Машина болезнь.

Сказать, что рассказ Василия меня потряс – ничего не сказать…

* * *

После таких вот рассказов о человеческих судьбах, когда ты пропускаешь их через себя, когда ты невольно примеряешь, происшедшее с ним на себя, когда каждая клетка твоего мозга взрывается от негодования и возмущения несправедливостью судьбы – только тогда наступает «момент истины». И ты уже не замечаешь того, что ботинки у человека стоптаны, а куртка заштопана. Что шея торчит из ворота – голая, потому что шарф истлел… Уже не видишь следы унизительной нищеты, оскорбительной, по сути своей, и несправедливой, именно к этому человеку, потому что все сделанное им так и не привело его в когорту победителей. И выражением твоего протеста против этого фатума становится стремление сделать для него, что-нибудь хорошее. И только тогда ты сам можешь претендовать на то, что ты остался человеком.

* * *

- А, ну-ка, Маша, прилягте на кушетку, головой к окну. Расстегните ваш балахон и прилягте. – а сам устраиваюсь на стул, справа от больной.

Живот – огромный. Точно, как у беременной двойней на девятом месяце. Пупок торчит. Но он мягкий, в живот вправляется. Значит не метастаз.

- Машенька, надуй живот. А теперь в себя втяни, сколько сможешь…

И надулся, и втянулся.

Пальпирую, начиная с правой подвздошной области и продвигаясь дальше по часовой стрелке. Под руками – что-то плотное, малоподвижное, очень большое, но безболезненное… Нет, это не рак яичников. Сбрехали наши «братья по разуму» онкологи. Не вдохновил их внешний вид пациентов…

- Послушайте «люби друзи» - обратился я к супругам. – Давайте рассуждать вместе. Год назад «опухоль» уже была? Была. Пусть не такая большая, но была. За год она подросла? Подросла, но не так, чтобы уж намного… Короче. Я предлагаю операцию. Выхода другого не вижу. В конце концов, вы и сами понимаете, будь там то, что в справке написано – уже бы умерла.

* * *

Как и с каким диагнозом, я их положил в клинику, бессовестно фальсифицируя документацию (Прости меня Господи!). Как уговорил анестезиолога провести акционный, т.е. безвозмездный наркоз. Как мы всем отделением стаскивали для Маши лекарства и растворы. И как мы радовались, когда она выздоровела.

А на операции оказалось, что это была «здоровенная» забрюшинная опухоль – липосаркома. Потрудиться пришлось изрядно, но опухоли хорошо удалилась одним блоком с правой почкой, правой половиной толстой кишки и маткой с придатками. Еле этот препарат поместился в ведре, а когда взвесили, то потянул он на 11 килограммов.

* * *

Кто-то постучал в дверь кабинета, и, не дожидаясь разрешения, приоткрыл ее.

- Профессор, можно к вам? – в щель просунулась голова Василия.

- Мы тут выписываемся сегодня, так я это…. Поблагодарить хочу. Не откажите, прошу Вас.

В кульке были сочные красные яблоки и бутылка «Кагора».

- Что Вася, все Русановские Сады обшарил, пока яблоки нашел? Ну а «Кагор» к чему, лучше Маше его забери, а то деньги зря тратишь. Миллионер. Ел хотя бы сегодня?

- Профессор, прошу Вас. Не надо так. Я же от души. К тому же сегодня 19 августа, Спас… Яблочный. Сегодня яблочки в церковь нести надо, особенно тем, у кого детки умирали… И только с сегодняшнего дня и родителям умерших деток, которые ангелами стали, яблоки есть можно. Если раньше этого дня яблоко съешь – то ангелочек твой на небесах без радости останется. А «Кагор» вино церковное. Значит не вредное. Я вам не рассказывал, но у нас с Машенькой дочка-Светланка в три годика умерла. Рак крови – лейкоз. За три месяца сгорела. Врачи потом говорили, что это из-за того, что за год до беременности Маша под «облако» ракетного окислителя попала. А так это, или не так… Бог его знает. Так что помяните нашу девочку… А яблоки и вино я в церкви посвятил.

* * *

Эта бутылка «Кагора» долго стояла у меня в баре в кабинете на работе. И была она мне дороже модных виски, текил, ромов и марочных коньяков. И я знал, что если ее потрогать – то неизменно возникал образ двух старичков, трогательно поддерживавших друг друга, семеня стоптанными ботинками по дороге жизни…

Вместе

ДРУГ МОЙ – ПАШКА - профессор Олег Бобров

Сенанс 3-й лечения карантинной депрессии
ДРУГ МОЙ – ПАШКА - профессор Олег Бобров
Мы познакомились в институте. Как попали мы с ним в одну группу на первом курсе, так и доучились вместе, несмотря на то, что на старших курсах группы сначала сокращали, потом еще раз сокращали, и наконец, в субординатуре (была в те годы такая «заморочка», очень, скажу вам, полезная) – когда группы укрупняли. Вследствие этого, можно было начать учиться в одной команде, а к окончанию института оказаться среди малознакомых людей. Но нам повезло. Мы, как встретились первого сентября, так и провели все 6 лет учебы в «одной конюшне».
Наша дружба зародилась, достаточно, неожиданно. Дело в том, что, деканат десятилетиями использовал старый «почти зоновский» прием. Для контроля за «малолетками», т.е. теми, кто поступил сразу после школы, в группу обязательно включали людей бывалых. Фельдшеров, бывших работников админчасти института, отслуживших в армии. Если нам было по 18-19 лет, то им уже «под тридцать», к тому же большинство из них были членами партии. «Большой глаз» в те времена не спал, а зорко следил за кандидатами в «трудовую интеллигенцию» и контролировал все закоулки богатого внутреннего мира «студеозиусов медикусов». Мало ли что. Вдруг какой-нибудь несознательный строитель светлого коммунистического будущего купит у «коварного» араба или даже негра джинсы или диск с новомодным рок-идолом. Или еще хуже, залезет уроженка Полесья или Слобожанщины в койку к латиносу.… И совсем беда, если зачастят «недоросли» в клубы да кружки неформальные. А там и до Булгакова или даже Солженицина – рукой подать!!! Или наденут «вышиванки», соберутся у памятника Тарасу Шевченко и начнут «вірши читати». Вот, для «активной профилактики» таких безобразий и назначали в группы «смотрящих». Как правило, недалеких, но проверенных и рекомендованных соответствующими «компетентными органами» для «получения высшего образования». Учились они, еле-еле… Знаний у них не было никаких, потому что у большинства из них напрочь отсутствовала способность эти знания усваивать. Да они им были, в общем-то, и ни к чему. Именно тогда мы узнали классическую поговорку – «Им, что-то знать не обязательно. Им с больными не работать. Они на главврача учатся».
Таких «старцев» и у нас оказалось трое. Мадам с семилетним стажем работы клерком в деканате мединститута, а на нашем потоке, назначенная целым «студдеканом», Старшина запаса, бывший фельдшер, или наоборот – бывший фельдшер – старшина запаса и Пашка – фармацевт, вернувшийся из армии с «чистой совестью», т.е. рядовым, «без лычек». При этом он не был «членом», во всяких «органах не участвовал» и ни в чем «не состоял». Поступил он, как оказалось, случайно. На «гражданке» он руководил аптекой, но что-то подтолкнуло его к поступлению в мединститут. А так как фармучилище он закончил с красным дипломом, то сдав профилирующую «химию» на 5 баллов, взял да и поступил в институт. Нужно сказать, что в те годы работа фармацевта была совсем не престижная. Копеечные цены на лекарства, мизерные зарплаты… Тогда еще не знали слов «тендер», «откат», «генерик»… Вот и ему это надоело и он решил, что пора и ему - «Светя другим и попутно сгорая» влиться в ряды борцов за здоровье жителей Страны Советов.
Я не случайно употребляю слова, почти что бравурного марша. В те годы нас всех готовили к борьбе, причем в окружении злобных и коварных империалистов.
Вот так и встретились 28-летний фармацевт, ставший студентом и 18-летний пацан, только оторвавшийся от «мамкиной юбки». Встретились и…. подружились.
* * *
Пятница. На улице – осень. Уже не ранняя, но еще не поздняя, когда одинокие листочки уже не в состоянии прикрыть наготу веток. На улице – осень. Золотая.
Мы с Пашкой дежурим. Я – хирург, он – анестезиолог. Оба в своих подразделениях – ответственные. «Деды». Попиваем чаек. Как раз сегодня выписался «жирненький» пациент, с совминовской продбазы. Он и подкинул «гуманитарки». И к чайку – колбаска С/К, галеты. В 90 – годы, когда в магазинах не было вообще ничего – это было немало. Попиваем чаек и играем в нарды в каморке гемосорбции в оперблоке. Ну и гоняем нарды. «Шиш – Беш» по-народному.
Мы «зашхерились» подальше от всех. От больных и их родственников, от дежурной бригады и всяких линейных контролей администрации и горздрава. Нам – можно. Мы – старослужащие. «Деды», оттянувшие уже по «десятке» в этой больничке. Мы свое к каждой скорой уже отбегали. Пусть «пионеры» работают. Им – надо. Надо учиться, расти. Будет сложно, или «стрем» какой – знают, где найти. Всегда подстрахуем. Поможем. А надо будет – и защитим. А как иначе. Они, ведь, братья наши. Хирурги, только еще «маленькие»… Но, не беда. Подрастут. Научатся. Мы же научились. А пока – пусть бегают… А мы… Попиваем чаек. Играем в нарды.
Блаженство длилось недолго. Раздался стук в двери.
- Можно? – в щель просунулась голова интерна.
- Шеф! Вас к телефону. В первой хирургии… В ординаторской. Говорят из института. Профессор какой-то … Говорит, что Ваш знакомый.
Мобильников тогда еще не было. Нужно идти.
- Потом доиграем. Учти, я расположение запомнил. Так что не «мухлюй».
- А ты, сынок, вон – чайку попей. «Цейлонский». «Три слона». Это тебе не мусор с пола Батумской чаеразвесочной фабрики №33. … Я скоро.
Вот и ординаторская. Трубка лежит рядом с аппаратом. Гудков не слышно. Значит, на том конце провода ждут. Наверное, я им действительно нужен.
- Да.. Я… А кто это? Серега? Ну, богатым будешь. Не узнал, не узнал…
А с каких пор ты «профессор»? Ага, понятно. Интерну так представился для важности. Шутник. Нарвешься когда-нибудь на какого-то правдоискателя. Ославит. Ну, да ладно. Что надо?
Наступила пауза. Серега, а это был еще один мой старый друг, сосудистый хирург из НИИ хирургии, явно собирался с мыслями.
- Понимаешь, есть у меня родственники, а у них бабушка…Ну ты должен помнить, это Бэллы, что уехала по ее мужу Зальманчику – двоюродная тетя…
- Слышишь, «кореш», не тяни быка за «бецимболыки». То, что у тебя родственников в каждой синагоге по три десятка. Это я знаю. Что ты хочешь?
- Ничего особенного. Для тебя это – пара пустяков. Понимаешь, у бабушки – гангрена. Нужно ножку отпилить. Вот и все. А родственники будут очень благодарны.
- Возьми сам и отпили. Вы же «флагман», вот и флаг вам в руки.
- Да ты что! Если я в сосудистое отделение положу гангрену, меня с работы выгонят. Ну, выручи, что тебе стоит – заскулил Серега. – Родственники достали. А ты ведь знаешь, как у нас… Если родственники отвернутся – «пиши пропало».
Правильно говорят - Сердце – не камень.
- Черт с тобой. Везите. Но учти – обеспечение лекарствами – ваше. Ну, и бригаде, нужно будет «спасибо» сказать.
* * *
Вы представляете торжественный въезд триумфатора, после усмирения очередной провинции в Рим? Так вот это – жалкое зрелище, по сравнению с тем, как бабушку загружали в больницу. Впереди – охающие женщины с «клумаками», свертками и пакетами. За ними – как на троне, на стуле, четыре здоровенных мужика несли сидящую бабушку, привязанную теплыми клетчатыми женскими платками с выставленной вперед, закутанной, как кокон ногой. Сзади семенила смешанная по возрасту и полу стайка разновозрастных родственников. Всех их объединяли массивные носы и чувственные губы. Тут уж не ошибешься. И все они, безостановочно, что-то причитали.
Я «незлым, тихим словом» помянул Серегу…
* * *
- Ну, что будем делать? Сэр. – спросил я Пашу, когда в перевязочной размотал все тряпки с ноги.
- Ох, ты ж …………мать» - доходчиво ответил он.
Не буду утомлять уважаемого Читателя некрофильскими описаниями увиденного нами. Коротко скажу –
- Это была не гангрена. Это – гангренище!!!
К тому же у бабульки был полный набор болезней характерный для двух народов, обозначенных Господом в постоянные кочевники. Евреев и армян. Было все, начиная с сахарного диабета, ЖКБ, МКБ, ИБС, аритмия и, прочая прочая гадость. И два инфаркта в анамнезе. Короче – смерть ей раздала в этот кон - «Флеш Рояль».
Но делать что-то надо. Что-то надо делать… Думайте – корифеи. Уже приняли бабушку в отделение. «Поезд уже ушел». Отступать некуда.
- Слушай, пока у бабки есть эта нога – источник интоксикации, мы ничего не сделаем. Нужно, по – быстрому, ножку ампутировать. Гильотинным способом. «Мать его» с культей. Только наводящие швы, все равно рана развалится. А потом уже можно будет ее и попробовать полечить, по-людски – неожиданно для меня сказал Паша. Неожиданно, потому что у меня, где-то в глубине души теплилась надежда, что он категорически откажется от проведения наркоза. А за это время, бабулька может и «попрошаться» с нами. Но – надежда – умерла. Родственники отчетливо услышали, что сказал анестезиолог. Альтернативы операции не стало.
* * *
- Бригаде – мыться. Больная в наркозе. Интубирую…
- Ну, бл..ь. Остановка. Я вентилирую – ты качай сердце. Бабы – бегом катите дефибриллятор… Набирайте адреналин… Длинную иглу.
- Паша, по моему ребрам пи..ц… Два, или три…
-Да потом посчитаешь… Качай.. Да где же дефибриллятор? Быстрее… Коврик резиновый на пол положите. Сухой…. Иди на мое место.. На, держи мешок… Дыши, чаше. Вот так.
Паша отработанным движением загнал иглу в сердце, потянул поршень – кровь. Значит в полости. Быстро ввел содержимое шприца. Выдернул иглу.
- Всем от стола!!!!!! Разряд!!!
Тело бабушки выгнулось и подпрыгнуло над столом, как будто стремясь улететь от этих «варваров» облепивших ее проводами и датчиками, затолкавшими во все отверстия трубки, поломавшей ей ребра и… не успокоившись на этом, решивших ее «заколоть» толстенной иглой и добить электричеством.
Но ремни не позволили телу взлететь…
- Подыши, подыши… Интенсивнее. Вот так. Хорошо… От стола!!! Разряд!!!
- Павел Леонидович, на мониторе – сердечные импульсы. Завелось!!!
Зеленая линия действительно стала изгибаться неправильными горбиками. Вот - еще один, еще…
- Ты смотри, сделали бабушке еще и ритм синусовый. Ай да мы!
- Ладно, сердце запустили, а что с ногой-то делать будем?
- Что, что.. Пили. Второго шанса не будет. А так – уберем источник интоксикации, а там видно будет.
Так и закончили операцию. Ногу – ампутировали. Редкие швы. Повязка.
* * *
Когда я вышел из операционной – два десятка глаз устремились на меня.
- Что, доктор, все? – спросил самый солидный из родственников.
- Все. Операция окончена. Подождите немного, Ее вывезут.
- А куда вывезут, в морг? Или у вас положено, чтобы тело полежало два часа в отделении? А вы нам поможете, чтобы ее забрать без вскрытия… У нас очень мало времени.
Мои мозги – закипели, отказываясь понимать происходящее
- Причем здесь морг. Жива она. Сейчас поедет в реанимацию, а там – как Бог даст.
- Как жива? Вас что не предупредили, что Фирочка, Софочка, Зяма и Женечка, через три дня, во вторник уезжают на ПМЖ в Америку. Два года были в «отказниках». С таким трудом билеты достали. А на бабушку места нет… Мы уже и в крематории договорились.
И тут до меня дошло. Этот мой «друг» Сережа вынес с родственниками приговор, а исполнителем назначил меня! Ах, ты…………..!!!!
Я вернулся в операционную
- Паша, Пашенька… Дружище. Умоляю… Делай все, что угодно, но бабулька должна жить!!!
Я рассказал ему о ситуации.
- Ну и твари – буркнул он.
* * *
Додежуривала бригада без нас. Мы занимались бабушкой. На следующий день, мы сообщили домашним, что остаемся у спецбольного, по распоряжению министерства, как индивидуальный пост. Короче, мы провели в отделении, безвылазно семь суток. На восьмые – с раной, заживающей первичным натяжением, в полном сознании, с синусовым ритмом!!! – бабушка поехала долечиваться дома. К Фирочке, Софочке, Зяме и Женечке, которые, никуда не улетели.
Шеф отпустил нас на трое суток. Сначала мы поехали в баню, отмыться от больничной вони. Потом, на склоны Днепра в любимый ресторан «Кукушка», на открытую веранду, окруженную деревьями с «золотыми» листочками… Потом….(Об этом – совсем другая история).
На третий день мы поехали домой, сначала к нему, потом ко мне…
* **
Спустя пол-года бабушка с родственниками, все-таки уехала в Америку. А через два года, туда уехал и Паша. Помню, как мы в последний раз обнялись на перроне. Он ехал через Италию. И все…
Больше мы с ним никогда не виделись.
И что это за Америка такая, что всех туда тянет?
Вместе

Шульц - профессор Олег Бобров . 1

3-й сеанс лечения карантинной депрессии
Шульц - профессор Олег Бобров
«Отсутствие у вас судимости - это не ваша заслуга, а наша недоработка»
(Ф.Э. Дзержинский)
Мое детство пришлось на 60-е годы прошлого века. Написал, и самому стало страшно, от осознания того, как давно это было.
На месте сегодняшнего жилого массива Оболонь простирались заливные луга. И хотя они примыкали к Подолу, там никто не селился. Каждую весну днепровский паводок уносил с собой все чужеродное для лугов и щедро удобрял почву илом. Травы после этого росли в человеческий рост. Поэтому, испокон веков, эти земли использовали для сезонного выпаса скота. Постоянно там никто не жил. Исключением был узкий участок берега, напротив сегодняшнего Московского моста, вдоль устья Оболонского залива, с чарующим названием «урочище Наталка». По преданиям он был населен русалками, водяными и лешими, а в действительности там были расположены рыбацкие поселения. Такие себе «шанхаи» с разбитным населением, мало отличным от «леших» и «водяных», живущим по правилам то ли цыганского табора, то ли притона, то ли походного разбойничьего лагеря. Когда они появились – никто не знал. Старожилы рассказывали, что еще до революции, киевляне особенно ценили рыбу именно из этих мест. Это объясняли тем, что где-то здесь в те годы протекала речка Почайна, с, почти «артезианской» водой. Как указывали летописи – Рыба, водившаяся в ней «в изобилии», отличалась «светлым окрасом» и отсутствием «зловредного рыбьего духа». Но это было когда-то. В 20 – 30-е годы Днепр зарегулировали плотинами, Почайна затерялась в бетоне подольских коллекторов, и вспоминают о ней только немногое историки в дискуссиях – Где Владимир крестил киевлян? В Днепре или в Почайне?
Добраться до этого «рыбацкого рая» можно было двумя путями. Наземным. Когда приходилось пешком, почти от Пущи водицы, кружить по заросшим травой лугам с многочисленными ручьями и речушками. И по воде, на «лапте», утром и вечером, «чапающем» от подольского элеватора до каменной «гатки» с причальным дебаркадером с табличкой «Урочище Наталка» «Лапоть» он и был лаптем, потому что представлял собой почти круглую посудину с площадкой для пассажиров. Без всяких лавочек и крыши. Но это всех пассажиров устраивало. Потому что в рыбацком «Шанхае» они жили в условиях мало отличных от «комфорта» «лаптя».
Одним из «аборигенов» «Наталки» был мой двоюродный дядька - Юра. Двухметровый прокопченный и прокуренный, поджарый блондин с ежиком короткостриженых волос и красным от солнца, ветра и алкоголя морщинистым лицом. В неизменных линялых «трениках», жилетке, надетой на голое тело и соломенной сомбреро. Он встречал нас на причале, когда мои многочисленные бабушки и тетушки поддавались на мои уговоры навестить дядю, пожить в его «халабуде» в спартанских условиях и, наконец-то порыбачить, а не ходить с ними «как баба, за ручку» по музеям. Обычно, со мной собирался навестить племянника мой дед, но в последний момент он «был очень чем-то занят». Мы то знали, что занятость его была обусловлена невозможностью перемещения куда-либо его любимого дивана, на котором он любил дремать с газетой под «включенный для фона» телевизор. Как бы то ни было, по прибытию на «Наталку» меня передавали дядьке, а «бабий конвой», тем же «лаптем» отправлялся в Киев. А мы шли к его «дворцу».
Его «дача», действительно, отличалось от сколоченных из отходов хижин, больше напоминавших собачья будки, зачастую даже без дверей. У дядьки был небольшой сарайчик, метрах в 20 от воды, из фанеры, с открытой верандой, где была сложенная из кирпича печка с двумя конфорками. Рядом был вкопанный в землю длинный дощатый стол с лавкой, защищенные сверху от солнца распятым на столбах брезентовым навесом. С боков до земли вокруг стола были натянуты военные маскировочные сетки. Под навесом были натянуты веревки, на которых вялилась рыба. На столбе был прибит рукомойник. Остальные «удобства» были вокруг, в кустах…
За «чистой» водой для приготовления пищи нужно было идти к источнику. Роднику. Метрах, в 100 от берега. А для всех остальных бытовых нужд использовали воду Днепра. И, что-то я не припомню, чтобы хоть кто-то страдал от инфекционных болезней.
* * *
- Да… - презрительно хмыкнул дядька, сплюнув сквозь зубы. – Обабили тебя не «по децки».
Он говорил именно так, «не по децки», пропуская букву «т». И из-за этого, фраза звучала с особым пренебрежением.
- Ну ладно, племяш. Это поправимо.
И начинался переход к «нормальной» жизни.
- Сымай эту бабью панамку… Вон, «кашкетик» клетчатый в углу на гвоздике висит. Его бери. Теперь, нечего сандалеты с носками трепать, босиком походишь. Песок, трава кругом. И штаны, ни к чему. В трусах сподручнее. Искупался, выжал и гоняй дальше. Вот рубашку пока не снимай. Сгоришь… Ты же в этом году на солнце, поди, еще не был?
* * *
А теперь, скорее, к пацанам. Истинно местных, т.е. живущих там круглогодично детей было всего трое. Федька, сын «начальника пристани» и его сестра Милка жили на дебаркадере. И хотя считалось, что они учились в интернате, но большую часть года они проводили здесь. Еще один пацан – Серега, а попросту Серый – жил «Шанхае» со старшими братьями, местными авторитетами – рыбаками-«сомятниками». Они круглый год жили с промысла сомов, которых поставляли в рестораны и на рынок. Ими периодически интересовались милиция и рыбнадзор. Интересовались, но всегда безуспешно. Как когда-то похвастался Серый – Местный «мусорок» Васька был хорошо прикормлен и всегда предупреждал братьев о планируемом милицейском визите.
Остальное население «Наталки» состояло из двух частей. Первая – это истинные аборигены. Они жили здесь круглогодично. Их было немного, человек 30-40, но благодаря своей жизнестойкости и способности адаптироваться к любым условиям они составляли правящий костяк всего поселения. Основным их промыслом была рыбалка. Они, на лодках, уходили по реке еще затемно и с рассветом уже возвращались «на базу», где их уже ждали подтянувшиеся из города на моторных лодках «перекупщики» и…. коты. И нужно еще посчитать, кого было больше. Эти хвостатые, мяукающие «куски шерсти» часами терпеливо сидели на прибрежных камнях, ожидая рыбаков. Причем, каждый – своего.… И рыбаки их не обижали. Щедро одаривали котов мелочью. Только через много лет я понял биологический смысл этого симбиоза. Благодаря котам, на «Наталке», несмотря на тотальное нарушение правил гигиены, не было крыс. А раз нет крыс, то нет и инфекций ими переносимых.
Вторая часть населения – это «дачники». Это те, кто жил, все-таки в городе, а летом выезжал сюда на время, «на отдых». Правда, выражение «на время» - очень относительное. Так, например, мой дядька заезжал «на дачу» в апреле, а покидал ее в конце «октября». Благо, на заводе, где он работал, его ценили, и позволяли работать по такому графику.
Дачники, в отличие от «аборигенов», имели в городе работу, где получали «какую-никакую» зарплату. Думать им, как прокормиться было не нужно, поэтому их «отдых» превращался в затянувшееся застолье с «возлияниями» и перерывами на рыбалку.
Мы были представлены, фактически, сами себе. Деться нам оттуда было некуда, а интересы 10-12 летних пацанов, еще не распространялись на прелести жизни, типа «гитара, девки, самогон», поэтому мы с удовольствием гоняли в мяч, купались, ловили рыбу и лазили по окрестностям.
Самым таинственным было монументальное бетонное сооружение на берегу Днепра. Никто не мог сказать, что это такое. Одни говорили, что это вход в туннель для железной дороги под Днепром, другие - что это вход в подземный город – бомбоубежище, третьи - что это ворота подземной тюрьмы. Как бы то ни было, вокруг мы изучили все тропки, а внутрь лезть боялись.
Еще одно место, которое мы старались обходить подальше – жилище Шульца. Это была одинокая хижина, метрах в 300-х от основного поселка, как раз по пути к бетонному монстру. На небольшой полянке, среди холмиков, очень напоминавших могилки, из углубления выглядывали стены и крыша покосившейся хижины. Фактически это была неглубокая землянка, только небольшая часть которой, возвышалась над землей. Кладбищенских холодом веяло от этого места, тем более, что крыша и стены хижины были обложены дерном.
Жил там очень странный и страшный мужик. Очень высокий, неестественно худой и иссини бледный. С копной длинных седых волос, крючковатым носом, глазами навыкате и обезображивающем рубцом от ожога на половину лица. Такими же обожженными были и его руки, причем кисть правой так и застыла со скрюченными пальцами. И летом и зимой он ходил в длинной шинели, обут был на «босу ногу». в потерявшие форму «кирзачи» с обрезанными голенищами. Ходил он, как то рывками, причем левая нога у него не сгибалась и он «забрасывал» ее вперед по широкой дуге. С ним жила собака. Под стать хозяину. Такая же нескладная и облезшая. Она безумно была ему предана. Если к Шульцу приближались чужие, то она всегда преграждала им путь к нему. А попытка сократить дистанцию пресекалась негромким, но отчетливым рычанием и недвусмысленным оскалом. Он очень редко появлялся в «Шанхае». Ну, может пару раз в месяц, когда покупал рыбу со свежего улова. Чаще он ходил на пристань, где торговал разными свистульками и игрушками, вырезанными из дерева.
Мы боялись и ненавидели Шульца. Ненавидели, потому что считали его немцем-фашистом, спрятавшимся от наших бдительных милиционеров. И такое мнение имело свое обоснование. После войны едва прошло 20 лет. Страна еще не оправилась от кровоточащих ран. То там, то здесь проходили процессы по делам разоблаченных полицаев и карателей. А на западе страны, вообще шла настоящая война… Мы ненавидели Шульца и, как могли, вредили ему. То перевернем его котелок с нехитрым варевом над костром, то нагадим на тропинке, идущей к хижине. На большее наших «телячьих» мозгов, слава Богу, не хватало. И сегодня стоит перед глазами картина, когда мы вылили на землю целый котелок ухи с большими кусками рыбы. И он, собирал эту рыбу с земли, отряхивал с нее грязь и ел… Ел и плакал… А потом пошел дождь и мы, покинув «схрон» в кустах побежали через поле по домам. И он заметил нас. Разразилась нешуточная гроза. И под раскаты грома и блеск молний он «шкутыльгал» за нами на своих искалеченных ногах, с развевающимися седыми космами, размахивая суковатой палкой и несвязанными криками, из которых можно было разобрать, что-то про Сталина…
* * *
Прошло несколько дней. Мы думали о том, какие еще козни придумать для Шульца. С Днепра раздались крики
– Рятуйте…. Люди, допоможить…. Люди…ох, лишенько…
Побежав к воде, мы увидели, как в «открытый» Днепр относило здоровенную камеру от заднего колеса трактора за которую отчаянно цеплялся соседский пятилетний пацаненок Мишка. Он бултыхался в камере, как в бассейне, около берега, но волна от прошедшего буксира подхватила камеру, сбросил ее с камней, а течение потащило ее от берега. Вместе с Мишкой. Худенькие его ручонки скользили по мокрой, скользкой резине… и никак не могли уцепиться. По берегу бегала Мишкина тетка, орала, но в воду не лезла. Она просто не умела плавать. Других взрослых поблизости не было. Трагедия была неотвратима.
И вдруг, кто-то с разбега бросился в воду. Именно в этот момент Мишкина голова скрылась под водой, но пловец был уже рядом.
Не буду утомлять Читателя описанием спасательной операции. Скажу только, что она окончилась успешно. Перепуганного, посиневшего Мишку вытащили на берег. Его еле «отодрали» от скрюченной, изуродованной руки спасателя, который негнущимися пальцами намертво схватил пацаненка.
Спасателем оказался Шульц…
Ближе к вечеру дядька с соседом вернулись с рыбалки. На соседской моторке они троллили щук по заливам противоположного берега. Не совсем удачно, но с десяток травянок они все же добыли.
- Да, перевелась рыба в Днепре… Этим ГЭСом все нерестилища загадили. Да и земснаряды сколько рыбы портят. Помню, до войны на такую мелочь даже бы не посмотрели. А теперь эти «чахлыки» зачетными считаются – пробурчал сосед, выбрасывая рыбу из лодки в цинковую ванну. - Ну, как ты тут без меня? Не голодный? – поинтересовался дядька.
- У нас все «хоккей», а вот Мишка тети Клавы, чуть не утонул. Его Шульц спас.
И я подробно рассказал о дневном происшествии.
Разгрузившись, дядька с соседом не стали, как обычно обедать, а куда-то ушли.
Как потом оказалось, они ходили к Клавке и о чем-то долго там совещались. Придя домой, дядька отлил из трехлитровой банки поллитру самогона, достал из сундучка под кроватью чистую фланелевую рубаху в красную клетку, отрезал хороший кус сала, половину круглого хлеба и десяток луковиц. Еду сложил в чистую наволочку и ушел.
Вернулся он поздно ночью. Он долго сидел у тлеющего костерка, курил одну папиросу за другой и молчал. Только плечи его вздрагивали. Я, выйдя ночью по-нужде, подошел к дядьке. Он посмотрел на меня невидящими глазами. Он плакал…
* * *
га.
* * *
Через год, в конце марта, когда на «Наталке» идет ремонт старых и строительство новых халабуд и вымостков, мы с пацанами пришли на место пепелища. Паводковая вода подмыла основание остатков хибары и обнажила край какого-то ящичка. Оказалось, что это металлический чемоданчик, обильно смазанный солидолом.
Когда мы его открыли, то обнаружили орден «Красной Звезды», орден «Красного Знамени», с десяток медалей. Погоны подполковника с эмблемой танкистов. Орденские книжки, на имя Шульца Павла Карловича, справку об освобождении из немецкого концлагеря, где он находился с 1943 по 1945 годы. Приговор трибунала от 1946 года, где определено наказание 15 лет лагерей и 5 лет поражения в правах, справку о реабилитации в 1967 году, с возвратом, как воинского звания «подполковник», так и всех наград.
Вместе

Шульц - профессор Олег Бобров. 2

Утром, когда я проснулся, я с удивлением обнаружил дядьку, сидящим на лавке за столом. Пропустить утреннюю зорьку для рыбака в такую погоду – непростительно. Что-то здесь не то.
- Ну, племяш, и здоров ты спать. Смотри, так всю жизнь проспишь. Запомни, все нужно с утреца делать, по-холодочку, на свежую голову. Ну, да ладно. Садись чай пить.
- Ты знаешь – продолжил дядька – человека очень просто обидеть, особенно если ты про него ничего не знаешь. Еще проще, насмехаться над немощным.… И, не поодиночке, честно, один на один, а толпой, «из-под тишка». Просто приклеить человеку ярлык, и неважно, правильно или нет. Это, как грязью измазать. Он, может и отмоется, но кто-то запомнит, что он в грязи был. Потом, вообще, про того, кто измазал забудут, а про грязь на человеке помнить будут… Понимаешь, о чем я?
- Как не понять. Ты вчера с соседом ходил куда-то. Наверное, про Шульца тебе и наябедничали. И про нас… Только все знают, фашист он, и зовут его по-немецки, и появился он здесь после того, как в тюрьме на севере 20 лет отсидел, как предатель и пособник. Что, небось, нажаловался он на нас? Вражина немецкая…
- Замолкни. Херню несешь, племяш… Я и не подозревал, какой ты оказывается темный. И кто ж тебе так мозги так запудрил? Фашист, немец, в тюрьме сидел… Жизнь, племяш, это такая штука… Как завертит, как разложит пасьянс… Как загонит тебя в ситуацию, когда от тебя ничего не зависит… Перемолет, пережует и выплюнет. Не веришь? Вот про меня, своего дядьку, ты что знаешь?
- Как что? Все знаю. Двадцать второго года рождения, воевал, орден Славы имеете, ранены два или три раза. Ну, а сейчас на мотозаводе работаете, слесарем-разметчиком. У начальства в почете, почему и дают отпуск на все лето.
- И это все? Негусто… Ну, слушай. Может чего и поймешь.
И дядя Юра начал свой рассказ:
- До войны мы жили очень хорошо. Большая квартира на Красной площади, папа, брат твоего деда – главный бухгалтер на большом оборонном заводе. Мама – не работала, занималась мною. И я был примерным мальчиком. Музыкальная школа, сначала – фортепиано, потом – фортепиано и вокал. В 35-м году в Киев из Харькова переехал Иван Сергеевич Паторжинский, и, как-то так получилось, что он познакомился с моим отцом. Как рассказывали очевидцы, они сошлись на почве рыбалки. Оба были заядлые рыболовы. Кстати, Паторжинский после войны долго отказывался от дачного участка. До тех пор, пока ему не дали участок на Козинке, где была отменная рыбалка.
Так вот, будущее мое до войны было определено. Оперный певец.
Дядька встал из-за стола и ушел в «дачу». Скоро он вернулся. С бутылкой самогона, луковицей и куском сала с хлебом.
Извини. Не могу про войну по-другому.
Он выпил почти полный стакан самогона, откусил половину луковицы. Сало осталось нетронутым. Дядька закурил свою неизменную «Беломорину» и продолжил:
- Забрали меня через 10 дней от начала войны. Сначала на ДВРЗ продержали на формировании, а потом бросили под Фастов. Но до него мы не дошли, а заняли оборону возле Глевахи. А попал я служить в артиллерию, ездовым к пушке в 45 миллиметров. Это такая «пукалка» из которой только по мишеням стрелять. Для танка, она как «комар для слона». Там вот, под Глевахой, почти все из нашей части и полегли. Осталось нас 8 человек-новобранцев во главе с одним кадровым старшиной Гудымой. Только благодаря ему и вышли мы к своим, аж через полтора месяца далеко за Прилуками. Все восемь и вышли. Ну, тут, понятно, набежали всякие с синими петлицами. Что, да как? А почему не погибли? А что ели? Тут один взял и ляпнул
- Лошадь нас спасла. Если б не она. Ни в жисть бы не дошли…
- ???
А дело было так, снаряд попал прямехонько в лошадь. Она, конечно, в куски… Тут
наш старшина и говорит
- А ну, быстро, разобрали мясо. Дай Бог, еще соли раздобудем – от голода точно не умрем.
Так и получилось. Мясо нас спасло. Но оно нас и погубило.
Расценили это, как сознательную порчу военного имущества и влепили всем, в том числе и тому, кто «заложил» - судимость с отбыванием наказания в «штрафной роте». Там я, племяш, провел целых девять месяцев.
Я тебе скажу, страшно на войне, но ты среди своих. А «штрафником» - еще страшнее. Ты для остальных – Чужой… Враг…. Трус…. Предатель… Даже умереть нужно так, чтобы свидетели были. Тогда ты – искупил, кровью. А если нет свидетелей – то ты навсегда для всех остался врагом. И семья твоя будет навечно, проклинаемая семья «врага народа».
Дядька опрокинул второй стакан и уставился на меня немигающим взглядом.
- Ну, как ты себя почувствовал – «племянник врага народа»?
Дальше он рассказывал, как после тяжелого ранения судимость с него сняли, как он дальше воевал и за что получил орден Славы, был дважды ранен, правда легко, как он дошел до Кенигсберга. Как вернулся в Киев и услышал от лоснящегося набриолиненного лейтенанта в военкомате, где становился на учет, как старшина запаса:
- Ты, пока погуляй, пофорси орденами и лычками… Пока… Пока мы не проверили, как это тебе удалось из окружения в 41-м году выйти.
О музыкальной карьере пришлось забыть. К тому же одно из ранений было в шею, и его шикарный баритон превратился в скрипучий рык. Хотя в 47-м году Паторжинский и отыскал его. Услышал его голос и… заплакал.
Вот и пополнил твой дядька ряды рабочего класса. Отыскал ту медсестричку, что выходила после первого ранения. Да, твоя тетка и есть та самая медсестра. Живем. Детишек только Бог не дал. Война здоровье забрала. Но, фигня вопрос, ты же у меня есть, племяш… Или, после того, что о дядьке услышал, откажешься от меня?
Я сидел ни жив, ни мертв… Мне хотелось реветь от этой обнаженной правды жизни. И тогда я понял… Я понял, что я очень люблю своего дядю Юру…
* * *
Лето дожевывало последнюю неделю августа. Скоро закончится «Наталка» с ее вольницей. Скоро в Киев. Декада выдалась неудачной. Уже несколько дней подряд шел противный, по-осеннему пронизывающий дождь. Мужики коротали время за выпивкой, а нам, пацанам была «зеленая тоска». Так и сидели мы по своим халабудам.
Однажды ночь пронзил крик
- На помощь… Пожар.
Выглянув в окно, мы не увидели ничего подозрительного в «Шанхае». Выбрались наружу. Горело неподалеку… На середине пути к кессону. Горело там, где жил Шульц.
Дальше мои воспоминания обрывочны. Помню только страшную фигуру обугленного человека застывшего в «позе боксера». Всего черного. Но, с почему-то, с белой пяткой. Потом меня прогнали домой.
Говорили разное. По официальной версии «пожар возник из-за неосторожного обращения с огнем. Гражданин Шульц П.К. в состоянии алкогольного опьянения опрокинул примус, из которого вылился керосин, что и привело к возгоранию кустарной постройки». Так оно или нет – не знаю. Знаю только то, что в протоколе забыли указать, что перед этим, гр. Шульц П.К. нанес себе две рубленые раны головы с разрушением головного моз