ИЗЛОЖЕНИЕ ПО ОБЛОМОВУ. 5 Ты, конечно, знаешь, кто такой Еруслан Лазаревич? Не знаешь? Но ведь ты же в школе прочла роман Гончарова да и на филологическом училась… Впрочем, узнать тебе было неоткуда: объяснений нет ни в ленинградском, ни в московском издании Гончарова, мною упомянутых, из чего позволительно заключить, что и в более ранних не было. Нужно ли говорить, что и я об этом герое не слыхал? Учителя наши и учебники помалкивали о нём: ни полусловечка. Между тем это — не подумай дурного — русский богатырь, притом самый ранний из русских богатырей, первый по счёту. Из Еруслана потом вырос Илья Муромец, ещё потом — пушкинский Руслан, а сам Еруслан вырос из Рустама, главного героя поэмы Шахнаме, сочинённой в десятом веке Хакимом Фердоуси в Хорасане (русский богатырь потому Лазаревич, что отца у Рустама звали Заль-Зар). В Киев литературный Еруслан попал не прямо из Персии, а через половцев (они же кипчаки, они же куманы), которые контролировали громадную евразийскую территорию от Иртыша до Дуная и много досаждавшее Киевской Руси. Они, эти степняки, представлены в русской традиции почище «неразумных хазар»: кочевники, дикари и язычники, обычно побеждаемые православными князьями. На самом же деле и счёт побед был в пользу половцев, и, что ещё важнее, в культурном отношении половцы не уступали русским — ибо были не только кочевники, а имели города, а в них — учёных. Слово книга, в числе других тюркских слов, попало в Киев не иначе как от них… Да-да, Игорь Святославич из Слова о полку Игореве был, конечно, побит и пленён половцами. Это преинтересная тема, да она тут не к месту. Скажу только, что этого Игоря, в жизни прославившегося неслыханной жестокостью по отношению к русским, оперным патриотом делает не только опера, а ещё и квасное начётничество так называемых исследователей… Нет, я о другом: о Еруслане, который при рождении был Рустамом, а у половцев стал Арсланом, то есть львом. Тут — загадка: мы ведь с тобою много читали, хоть и не совсем по программе, но я тоже нигде никогда не слышал имени Еруслана… ведь Гончарова-то я не смог в детстве прочесть, вот и не набрёл на это имя, а набрёл бы — всё равно бы ни от кого объяснений не получил. Молчат литературоведы, молчат могилы, мумии и кости. Почему? Разве в культурном заимствовании у более древнего народа есть какая-то беда? Любое постижение начинается подражанием, заимствованием. Не случайно у Аристотеля слово подражать [μιμητικήν] всегда идёт в значении изображать и даже творить. Вот известное место из Поэтики (которое мне кажется классической ошибкой переводчика): «состав [σύνθεσιν] лучшей трагедии [καλλίστης τραγῳδίας] должен быть не простым, а сплетённым, и она должна подражать страшному и жалкому…» На самом деле Аристотель говорит другое: «трагедия должна изображать потрясение души человеческой, притом так, чтобы у зрителей это потрясение вызывало сострадание». (Жалкое и вызывающее жалость по-гречески передаётся одним словом.) И вот я спрашиваю: не Пушкина ли оберегают литературоведы от нас, обывателей? Если не упоминать Еруслана Лазаревича, то само собою выходит, что пушкинский Руслан целиком изобретён Пушкиным: и герой, и его имя созданы поэтом, причем имя получается очень патриотическое, корень-то его наш, русский. Если моя догадка верна, то добрые тёти и дяди зря о нас заботились. Иным из нас дела нет до Пушкина, а те, кому Пушкин интересен, давно знают, что у великого русского поэта нет ничего своего по части выдумки или изобретательства, всё заимствованное, — но это ни на тютельку не умаляет его гениальности. Изобретательству, новым и оригинальным мыслям место в лаборатории, — в поэзии им делать нечего.