Slava Ryndine (vdryndine1939) wrote,
Slava Ryndine
vdryndine1939

Categories:

Наказанный народ. Немцы.3

Отец вернулся вечером. Мы тогда в Заистоке жили и вдруг к нам поздно вечером заходит мужик: грязный, заросший, вшивый. Я бросилась к нему, говорю: папа! Мама испугалась даже. Рядом с нами по соседству жил участник войны, пришел с фронта, он в МВД работал «медвежатником» и говорит соседям: немец сбежал. И через сутки пришла милиция. Они папу избили и забрали с собой. Папа показал бумажку, которую ему дали в трудармии, а милиционер ее разорвал и бросил. Мама позже эти бумажки собрала.

Мама моя была очень боевая, ее даже любила директор института Татьяна Даниловна Янович. Когда папу забрали, мама пришла с бумажками этими разорванными, и начальница их склеила. Потом позвонила своему знакомому милиционеру по фамилии Чикин и говорит маме: иди туда, муж твой сидит на Соляной.

Татьяна Даниловна Янович. С 1942 по 1954 год директор томского НИИ вакцин и сывороток. По ее инициативе в ТМИ была организована кафедра эпидемиологии, которой Янович по совместительству заведовала с 1947 по 1954 год.
Татьяна Даниловна Янович. С 1942 по 1954 год директор томского НИИ вакцин и сывороток. По ее инициативе в ТМИ была организована кафедра эпидемиологии, которой Янович по совместительству заведовала с 1947 по 1954 год.
Фото: rostgmu.ru

Мама пошла. Папу вывели, а у него вся спина исполосована была. Мама говорит: «У нас в Союзе так издеваться над своими людьми! У меня братья на фронте, если мы в чем-то виноваты, то возьмите нас всех сразу. Расстреляйте и все». Папу отпустили. Но его так избили, что он полгода лежал, не мог ходить.

Потом папу хозяйка, у которой мы жили, устроила на ТЭМЗ, в ремонтную мастерскую. Он всему начальству мебель делал. Его часто в своих целях использовали. Кто платил, кто не платил. В апреле 1963 года он умер. У нас денег на похороны не было, мне мои сокурсники помогали.

скриншот с сайта "Открытый список"
скриншот с сайта "Открытый список"
Фото: ru.openlist.wiki

<…> Мы на учете в комендатуре стояли. Здание комендатуры было напротив ТЭМЗа. Маленькое, деревянное. Я помню, что в комнате сидят военные в форме. Стоит большая очередь. Всегда шли и думали, что однажды вышлют еще дальше. Когда мне нужно было получать паспорт, то выяснилось, что как ребенок, у которого родители разных национальностей, я могу выбрать себе сама национальность. И меня в паспорте записали: русская. Когда высылали из Саратова, то маме сказали, что она может и не ехать. Потому что русская. Но меня точно вышлют. Мама из-за меня и поехала. Многих в Саратове, кто вышел замуж за немца, но фамилию брал русскую, не ссылали. Высылали как: брали домовые книги и по фамилиям выселяли. Выселиться надо было в 24 часа. Помню, что нас погрузили в машину, не разрешили никому из родни провожать. Мамина мама как стояла, так и упала. Они вывозили ночью, чтобы народ не видел. Квартиру опечатывали сразу, у меня дома котенок остался, но бабушка его забрала.

В Томске кто-то за нас вступался, а кто-то кричал: немцы. В школе называли детьми врагов народа. У меня подруга в школе была Самсонова Катя, ее отца расстреляли. Так вот, подарки в школе раздают: кому шарик, кому варежки. А мы сидим в стороне: дети врагов народа. Но я помню, как все на линейке плакали, когда умер Сталин. Мы же, дети, ничего не понимали.

Лиер Христиана Ивановна (годы жизни не указаны)

— Жили мы неплохо, у нас было свое хозяйство и скотина и сад. Когда началась война, отца забрали на фронт. А через три месяца матери заявили: собраться за 24 часа, вас будут выселять. Сказали взять с собой еды на три дня и ехать на вокзал грузиться в вагоны. За нами приехали, погрузили на повозку, и повезли на лошадях, старший брат в дороге очень сильно заболел и умер. На станции его забрали, и мы до сих пор не знаем, где его похоронили.


Ехали мы в поезде целый месяц, иногда кормили, иногда нет. Когда подъезжали к Уралу наш поезд столкнулся со встречным, произошло крушение и очень много народу погибло. Ехали мы в деревянных вагонах. Так мы доехали до Новосибирска, в этих вагонах везли одних немцев. Затем снова затолкали в вагоны, и привезли в Туганский район. Здесь посадили на повозку, было очень холодно, и повезли по частным домам.

Отовсюду слышалось: «О, это немцев привезли! Ни за что фашистов не пущу», а бабушка моя говорит: «Товарищ председатель, ну застрелите нас, за что нас так мучить, что мы такого сделали». Председатель добился, что в одном доме старушка нас пустила, отварила нам картошки, принесла соломы с улицы. На утро мать пошла к председателю, чтобы дали нам поесть, он говорит: «Вы немцы, вы не имеете право что-нибудь просить». Тогда мать взяла нас за руки и повела из Туганского района.

Старое здание вокзала станции Томск-I, 30-е годы
Старое здание вокзала станции Томск-I, 30-е годы

Шли мы очень долго, пока от холода не стали засыпать, до вокзала было 60 км. Она взяла нас за руки, и мы побежали, чтобы не замерзнуть. Ночью пришли к Томскому вокзалу. Мать пошла по вокзалу милостыню просить – кто одежду дал, кто картошку. Потом она обратилась к начальнику вокзала узнать, где бы устроиться на работу. Он посоветовал пойти в поселок Степановка, и мы пошли. Маму приняли работать в парниках. Поселили нас в трехэтажном доме, в маленькую комнатушку. Там было много клопов, что даже не возможно было спать. Сестра вышла на улицу, постелила себе там и легла спать, простудилась очень сильно и умерла от воспаления легких. Кормили нас плохо: маме давали 400 грамм черного хлеба, а нам по 200 грамм и один раз в день давали «баланду». Позже нас перевезли за реку, там был один барак специально для немцев. Этот район называли Берлин. Нас заставляли разрабатывать землю и выращивать овощи. Мне было десять лет, а я уже работала в поле. В бараке у каждой семьи были свои нары, было так тесно, шаг в сторону уже другая семья. Жили там только женщины с детьми, все мужчины были в трудовых лагерях.

Отец позже рассказывал, что их там заставляли лес пилить тоннами, а кормили только одной селедкой и поэтому они так все опухали, что не могли выполнить норму. Кто не мог, тех расстреливали и засыпали тут же, а весной когда снег таял, трупы собирали и хоронили.

Мать очень боялась, когда кто-нибудь в лагере болел тифом или туберкулезом. Однажды когда в лагере разразилась эпидемия, они пошли с сестрой в лес, нарубили ветки и прутья, вырыли ров, сверху его прикрыли прутьями, а внутри поставили чан, и вот в этой землянке мы спали.

В Берлине мы жили до 1946 года, мать работала сторожем, сторожила гаражи. Там произошел несчастный случай – загорелась проводка. Она испугалась, что ей придется отвечать за это, схватила проводку голыми руками и хотела вытащить наружу, а в итоге загорелась сама. Она упала в снег и кричала: «Караул, спасите!». Когда мы узнали об этом, ринулись туда, а надо было пройти по заледенелому мосту через реку. Мы с сестрой от ужаса соскользнули с моста и упали в ледяную воду. Когда мы вышли из реки, вся одежда на нас застыла, на матери вся одежда сгорела, сестра сняла с себя одежду и кофту и надела на мать. Пока дошли до барака сестра обморозила себе ноги и долго лежала в больнице. Ей сняли кожу с ног. Врачи выслали справку, чтобы отца выслали с трудовой армии, вскоре он приехал. У матери от испуга началось помешательство, ее положили в психбольницу, там она лежала три года. Мы вышли из больницы, а у нас ни одежды, ни еды.

Когда маму выписали из больницы, через два года она заболела, рак желудка и умерла. Пока мама лежала в больнице, мы работали на полях летом, а зимой учились. В нашем совхозе жили одни немцы, лишь руководство совхоза были русские. Когда отец вернулся,  он не имел права работать там, где хотел, его комендатура заставила работать в стройотделе КГБ, сначала кочегаром, потом жилищным комендантом.

В 1956 году нас сняли с комендатуры, а реабилитационные справки дали только в 1991.

Когда я уже была замужем, и у меня было двое детей, мы продолжали жить в бараке. Один ребенок спал в ванне, а другой на табуретках. Когда вдруг соседняя комната в бараке освободилась, я обратилась с просьбой в комиссию, чтобы мне дали эту комнату, но мне сказали: «Вы немцы, мы знаем, за что вас сюда привезли». Я сказала: «Что я была еще ребенком, когда нас сюда привезли и не знаю причину, за что нас сослали. Я всю жизнь честно работала на тяжелых работах». Когда заведующая узнала о моем горе, написала в обком партии жалобу. Через месяц пришло письмо с разрешением расширить мне жилье, но мне так и не разрешили вступить ни в комсомол, ни в партию. Так всю жизнь нас и считали врагами народа.



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments