?

Log in

No account? Create an account
Вместе

Наказанный народ. Немцы.1


22 июня 1941 года фашистская Германия напала на Советский Союз. А 28 августа вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья» в другие края и области. Указ содержал прямое обвинение немцев Поволжья в пособничестве агрессору.

«По достоверным данным, полученным военными властями, среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, населенных немцами Поволжья, — говорилось в тексте указа. — О наличии такого большого количества диверсантов и шпионов среди немцев Поволжья никто из немцев, проживающих в районах Поволжья, советским властям не сообщал, следовательно, немецкое население районов Поволжья скрывает в своей среде врагов советского народа и Советской власти. В случае если произойдут диверсионные акты, затеянные по указке из Германии немецкими диверсантами и шпионами, в Республике немцев Поволжья или прилегающих районах случится кровопролитие, Советское правительство по законам военного времени будет вынуждено принять карательные меры против всего немецкого населения Поволжья. Во избежание таких нежелательных явлений и для предупреждения серьезных кровопролитий Президиум Верховного Совета СССР признал необходимым переселить все немецкое население, проживающее в районах Поволжья, в другие районы с тем, чтобы переселяемые были наделены землей и чтобы им была оказана государственная помощь по устройству в новых районах».

Все без исключения немецкое население СССР подверглось депортации. Их депортировали в Казахстан, на Алтай и в Сибирь. На сборы давались всего сутки. Каждого переселенца планировалось наделить участком земли. Но по факту все мужское население отправлялось в трудармию, а женщины оставались с детьми без средств к существованию.

ТВ2 приводит воспоминания ссыльных немцев, которые хранятся в музее «Следственная тюрьма НКВД». Стилистика воспоминаний полностью сохранена.

Нейман (ур. Штраух) Евгения Александровна(1925-2010 гг.)

Евгения Александровна Нейман (ур. Штраух)
Евгения Александровна Нейман (ур. Штраух)
Фото: предоставлено музеем "Следственная тюрьма НКВД"

— Я, Евгения Александровна Штраух, родилась 21 января 1925 года в Саратове. Мои родители, Александр Петрович и Мария Ивановна 1905 года рождения, жили в любви и согласии. Я — единственная любимая дочь в семье. Папа работал кладовщиком на заводе тракторных деталей, дедушка кучером, мама трудилась при заводской больнице. Здесь же при заводе мы занимали крошечную комнатку. Я училась в 41-й средней школе Саратова. Тяжело давался русский язык. Богатства никакого не было, жили скромно.

Летом 1938 года мы с мамой отправились на базар за продуктами. День был жаркий. На базаре было людно, нам пришлось долго стоять в очередях, я лакомилась мороженым, а мама настолько устала от летнего зноя, что ей уже ничего не хотелось. Мы с трудом добрались до дома. Упав в изнеможении, она выпила холодного молока, а к вечеру у нее поднялась температура. Когда мама обратилась в больницу, ей поставили диагноз — туберкулез. Через полгода отец привел в дом другую женщину — Александру Сергеевну Волкову. Мачеха изо всех сил старалась наладить отношения со мной, старалась смягчить  душевную боль, и ей со временем это удалось. Возвращаясь с работы, она всегда мне приносила гостинец, заботилась, как о родной дочери.

Александр Петрович и Мария Ивановна Штраух - родители Евгении Александровны
Александр Петрович и Мария Ивановна Штраух - родители Евгении Александровны
Фото: предоставлено музеем "Следственная тюрьма НКВД"

В первых числах сентября 1941 года в скотских вагонах поезд мчал нас на восток в суровую Сибирь. Вагоны были переполнены, благо, нам место досталось напротив двери, иначе задохнулись бы от вони и духоты. Вещей было немного, взяли самое хорошее. Высадили нас на станции Ояш, у поселка Антоновка Новосибирской области. Дедушка, Петр Штраух, ехал в поезде с нами, но куда его высадили, что с ним было дальше, неизвестно.

Отца моего взяли в колхоз работать. Там он числился до нового года. А 27 января 1942 года его забрали в трудармию на строительство железной дороги Абагур-Тайшет. Суровые климатические условия, непосильный труд, голод вели к высокой смертности. Уже через некоторое время он обессилел, перестал выполнять наряд – задание. Нормы питания в трудармии устанавливались по нормам ГУЛАГа. За невыполнение труднормы пайка хлеба урезалась.

И вот, как-то в феврале женщины мне говорят: «Женя, беги домой, отец твой вернулся». Я побежала. По улице, тяжело опираясь на костыли, с трудом передвигая ноги, шел худой, весь обмороженный человек, в котором я с трудом узнала своего отца. С трудом мы дошли до моей комнатки. Мне пришлось обменивать свои платья на молоко и другие продукты для него. Через два месяца он уже мог ходить с палочкой. А в мае его вновь забрали. Мы не увиделись уже никогда.

Я осталась одна, работала в колхозе. От отца однажды пришло письмо, в котором он сообщал, что его вторая жена прислала деньги на продукты, но их украли в зоне. И что он болен цингой и просил прислать чеснок и лук. Я помочь отцу уже ничем не могла. Из отцовских вещей остался один добротный костюм, но он просил хранить его до самого «черного дня», да и чеснок в Сибири весной достать не было никакой возможности. Позже брюки я обменяла на картошку и посадила огород. Появилась надежда, что вторую зиму будет легче выжить. Картошка буйно цвела, когда нас в июле посадили на баржу и отправили вниз по Оби. С собой разрешили взять только ручную кладь.

Баржа со спецпереселенцами в Тогуре на реке Кеть
Баржа со спецпереселенцами в Тогуре на реке Кеть
Фото: foto-memorial.org

Народу на баржах и в трюмах было так много, что даже переставить ногу или пошевелить ею не было возможности. Люди терпели до последнего, не сходили со своего места, чтобы не потерять его. Все держались семьями, с родственниками, а я одна – одинешенька…Тех, кто в пути умирал, чаще всего выбрасывали за борт, не предавая тело земле. Мне было так страшно. В пути председатели колхозов набирали себе работников. Выбирали как рабов: сильных и крепких. В Каргаске председатель колхоза из Киндала взял меня и еще трех девушек на покос. Расселили по людям. Самое трудное, оказалось, пережить моральное угнетение, дискриминацию по отношению к немцам — «фашистам». Власти и не пытались объяснить местному населению, что советские немцы не несут ответственности за развязанную Гитлером войну. Это усиливало неприязнь к депортированным не только коренных жителей, но и тех, кто совсем недавно сами были спецпереселенцами.

Нас вообще за людей не считали, унижали, обзывали фашистами. Но сам председатель колхоза был, казалось, добр по отношению к нам. Он в некоторой степени позаботился о питании, предложил рабочую одежду.

Когда закончился покос, приехал из Каргаска вербовщик из «Торгплодовощи» набирать рабочую силу. Нужно было тесать клепку. Завербовал нас всех. Мы валили кедрач, пилили чурочки поперечной пилой или «лучком», потом чурочки раскалывали. Нам платили небольшие деньги. В Старом Киндале был организован промкомбинат по пошиву одежды, обуви и пимокатный цех.

Нас определили заготавливать дрова для мастерских. Лес пилили двуручной пилой, обрубали сучья, а вывозили на быках. Бык – упрямое животное, погрузив дрова на сани, мы «упрашивали» быка тронуться с места, но безуспешно, нам приходилось подтаскивать бревна к быку, мы тянули быка, а он сани. Шестнадцатилетние девчонки, мы не имели понятия, как заставить работать это животное. Сейчас не могу себе представить, как нам тогда удавалось выполнять план, а он был жестким, особенно по отношению к так называемому «новому контингенту», к нам «фашистам». Один день лес валили, на другой пилили и кололи дрова на две мастерские.

Ручная раскорчевка тайги на поcелке № 9 Парабельской комендатуры
Ручная раскорчевка тайги на поcелке № 9 Парабельской комендатуры
Фото: foto-memorial.org

За своим пайком хлеба я ходила сама и всегда просила продавца дать мне «горбушечку» хлеба и никогда не могла донести его до дома, по крошечке съедала его по дороге. В Киндале я жила с Зоей Карле (она работала бухгалтером в промкомбинате). В выходной день мы ходили в лес за красноталом, а после работы вечерами плели корзины и сдавали их за хлеб. За одну корзину давали 400 грамм хлеба. Это был дополнительный паек. У Зои был сынишка трех лет, пока мать на работе, мальчик находился дома один и ждал, когда вечером его накормит мать. Увидев хлеб, мальчик закрывал его руками, целовал его и кричал: «Это мой хлеб, мой». Мы с трудом успокаивали его, но потом он «щедро делился» с нами этим хлебом. До сих пор перед глазами эта картина, повторявшаяся изо дня в день.

У Зои муж был немец, тоже находился в трудармии, как оказалось вместе с моим отцом, мы подружились. Сама Зоя русская, поэтому ходатайствовала о своем возвращении в Поволжье. Но ей предложили отказаться от мужа и развестись с ним. Когда она попросила у мужа развод, он повесился. Зоя простить себе этого не могла.

С Зоей мы жили у местного рыбака на квартире. Сам дядя Герасим был человек добрый, но его жена всегда досаждала нам. Повесим на ночь на шесток одежду просушить, она обязательно сбросит ее на пол, утром нам приходится одевать мокрую. А одежда – то была: штаны из мешковины, худая поддевка и чирки (башмаки – прим.ред.), которые уже расползались окончательно. Мы сами заготавливали дрова, носили воду с реки, убирались в доме, но хозяйку это не устраивало, и она выменивала у нас последнюю одежду за картошку. Так мне пришлось обменять последнюю память о маме – сережки с хризолитом.

У меня была еще перина, и вот хозяйская дочь все время у меня ее выпрашивала, а я ей отказывала. «Ну, ничего, — говорила она, — все равно будешь сдыхать с голоду, никуда ни денешься, отдашь». Герасим, бывая дома, после ужина говорил: «Налей девчонкам ухи». Она выловит всю гущу, отдаст собакам, а нам плеснет юшки, но мы и этому были рады, хотя от обиды ком в горле стоял, но хотелось выжить…

Вскоре по вербовке я попала в Вертикосский леспромхоз, встретила Неймана Александра Карловича. И вышла за него замуж в 1946 году. В Вертикосе мы жили в бараке. Здесь жила и семья мужа. Мама Саши — Мария Нейман — работала техничкой в пекарне, бабушка нянчила сына продавца местного магазина. Дедушка просил милостыню, работать он уже не мог. Я была совершенно одна, может быть, поэтому меня все жалели, всегда помогали. Бывало, приду с работы, хлеба уже нет, варить вечером нечего. Мать мужа Мария Нейман видит, что я сегодня не показываюсь у плиты, принесет мне чашечку супа, картошки, заставит съесть.

Мыльджино 50-е годы. Нейман Александр Карлович с Евгенией Штраух
Мыльджино 50-е годы. Нейман Александр Карлович с Евгенией Штраух
Фото: предоставлено музеем "Следственная тюрьма НКВД"

Но все равно муж не мог защитить молодую беременную жену от произвола коменданта. Даже беременной мне давали полный наряд. Лес под валку депортированным немцам выделяли чапыжник, да и норма выработки у них была выше, хоть как старайся, не выполнишь. А вечером в конторе вывешивалась «Молния», сводка о выполнении работ на лесозаготовках, и нас, немцев, всегда «продергивали» за невыполнение нормы, наказывали пайком.

В 1948 году нас перевели в Нюрольский лесоучасток – Мыльджино. После открепления от комендатуры жить стало легче. Теперь я работала бухгалтером, продавцом в магазине, Александр в лесу. Все репрессированные со временем обучились у коренных народов приемам рыболовства, охоты. Каждый уважающий себя мужчина весной добывал рыбу, мясо, ездили утятничать. Вот и муж мой увлекся рыбалкой и охотой. В поселке всегда с нетерпением ожидали весну, нужно починить сети и невод, просмолить лодку и проверить обласок. Каждый день утром в обед и вечером мужики с нетерпением выходили к реке, ожидая ледоход. Ничто не предвещало беды, как обычно Александр уехал на рыбалку 29 апреля 1967 года и не вернулся… Я осталась одна. Дети были уже взрослые, правда, но не все еще жили самостоятельно. Работа, огород, хозяйство, крутилась как белка в колесе.

Воспоминания Евгении Нейман были записаны сотрудницей музея «Следственная тюрьма НКВД» Севилле Кереджи в 2006 году. В 2010 году Евгения Нейман ушла из жизни. У ее детей хранятся правительственные награды: медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», «50 лет Победы в Великой Отечественной войне» и «Ветеран труда». Судя по данным, никто из семьи Евгении Александровны так и не был реабилитирован.




Comments