Slava Ryndine (vdryndine1939) wrote,
Slava Ryndine
vdryndine1939

Category:

«Ни разу не слышал, чтобы кто-то из командиров поминал на передовой имя „великого вождя“» - ЧАСТЬ 1




«Ни разу не слышал, чтобы кто-то из командиров поминал на передовой имя „великого вождя“»

Горькая правда о войне — в дневниках переводчика первого советского коменданта Берлина




В течение нескольких лет в преддверии Дня памяти и скорби 22 июня мы публикуем отрывки из солдатских воспоминаний. На этот раз представляем вам дневниковые записи военной и послевоенной поры старшего лейтенанта Владимира Стеженского (1921–2000). «Служил в разведотделе штаба 383-й стрелковой дивизии, которая в боях за освобождение Крыма стала называться „Феодосийской“, а за взятие Берлина — „Бранденбургской“. Служил я в должности военного переводчика разведотдела, временами исполняя обязанности помощника начальника и даже начальника этого отдела», — кратко описал свое положение во время войны Владимир Иванович.

«Впервые я перечитал записи весной сорок шестого года, когда приехал в свой первый послевоенный отпуск. Перечитал и пришел в ужас. Даже некоторых записей, попади они в чужие руки, было бы достаточно, чтобы отправить меня в места отдаленные на долгие годы. Там было много горькой правды и ни одного упоминания в позитивном контексте нашего „великого вождя“. В то время это было немыслимо. Я немедленно вырезал и уничтожил многие строчки, абзацы и даже страницы. Теперь, старательно роясь в памяти, я пытаюсь восстановить утраченное с помощью сохранившихся писем и отдельных заметок», — предварил свои фронтовые записи Владимир Стеженский.

В этих строках и абзацах — горечь разочарований, кошмары войны, свидетельства низости и благородства, несправедливости и жертвенности, малодушия и героизма.


1941–1942: «Какой же у нас бардак! Одно безобразие за другим!»

Немцы заняли Смоленск, они уже в четырехстах километрах от Москвы. Вот результаты нашего словоблудия, подкрашенного розовой водичкой. Теперь я почти уверен, что скоро нам придется в темпе перебираться на восток. У нас здесь все в порядке, только настроение у большинства очень подавленное.

Я вспомнил одну девушку, с которой познакомился в Загорянке, дочь бывшего латышского стрелка. Ее звали Дагмара, она была года на три старше меня, студентка МГУ, восторженная поклонница Сталина. Поклонение это она унаследовала от своего отца, который работал у Сталина еще в первые годы советской власти. Помню, что у них на даче и в московской квартире было полно портретов и фотографий Сталина, причем многие с его дарственными надписями. Я влюбился в эту Дагмару, попал под ее влияние и вскоре к ужасу моих родителей купил большую фотографию Сталина и прикрепил ее над моим письменным столом.

Шел тридцать восьмой год. В конце года отец Дагмары, как и многие бывшие латышские стрелки, был арестован и расстрелян, а вскоре Дагмара и ее мать были высланы из Москвы, и они навсегда исчезли в «сибирских просторах». Портрет я изорвал в мелкие клочья и осторожно, чтобы ничего не заметили соседи, спустил в унитаз.

***

Наконец-то доехал, прямо не верится. Пока буду при штабе дивизии, а там видно будет. Здесь довольно прилично: есть баня, в которой я сегодня уже успел побывать, есть электричество, да и квартира ничего. Работа предстоит большая, но интересная. Читаю сейчас немецкую нюрнбергскую газету. Очень любопытно. Примечательны объявления: «Погиб смертью героя в возрасте 21 года наш любимый сын, лейтенант Георг Талхеймер, кавалер ордена Железного Креста 2-й степени, участник похода во Францию. В тяжелом бою на Восточном фронте, мужественно отражая контратаку, 17 января 1942 года отдал он свою жизнь, пожертвовав ею для фюрера и защиты своего отечества. Через жертвы самого лучшего взрастет для нашего народа великое будущее. В глубокой скорби…» Прямо надгробный гимн. Наши родители не могут сообщить о гибели своего сына на фронте, даже если он не лейтенант, а генерал, ни в одной из наших газет об этом не напишут. В Первую мировую войну это было возможно, а сейчас нет.

***

Подходит к концу второй день моего здесь пребывания. Пока моя работа заключается в хождении в столовую и слушании патефона. Сегодня организована охота на фрицев, может, кого поймают. А вообще здесь атмосфера душноватая. Начальник мой весьма ограниченный солдафон, его помощник — штабной шаркун, влюбленный в свою собственную персону. Все изрядно пьют и развлекаются «клубничкой». Результаты плачевные: за несколько месяцев ни одного пленного фрица, зато с нашей стороны за эти два дня, как я здесь, четырнадцать человек перебежало к немцам!

***

Из вчерашней «большой охоты» ничего не получилось. Бардак и отсутствие четкой и до конца продуманной организации привели к большим потерям с нашей стороны, и ни одного пойманного фрица! До тех пор будут нас бить немцы, пока у нас не будет строгой, до мелочей продуманной организации операций, неуклонного выполнения всех пунктов ранее намеченного плана. Сильная сторона немецкой тактики та, что во время боя они с педантичной последовательностью и настойчивостью следуют заранее разработанной схеме и никогда во время операций не изменяют ее. Они знают, что перестройка «с ходу» неизбежно повлечет за собой всякие неурядицы, которые приведут в конце концов к провалу операции. Поэтому у них не бывает таких случаев, чтобы их артиллерия или авиация били по своим войскам.

Вчера приехал сюда начальник разведки нашей армии и дал мне хорошую взбучку за безделье. Взбучка совершенно справедливая и своевременная, но интересны причины, побудившие его устроить ее мне: «От безделья у вас могут появиться мысли (!), и вы еще, чего доброго, станете много думать о завтрашнем дне». Вот что, оказывается, самое страшное.

***

Был в разведке. Сидел в маленькой деревушке метрах в ста от фрицев. Строчили пулеметы, трассирующие пули прорезали воздух, над нами летали самолеты, а рядом в саду пели соловьи. Пели, будто и нет никакой войны.

Фрица, конечно, ни одного не поймали. Зато фрицы угоняют наших прямо взводами. Еще раз с прискорбием пришлось убедиться, сколь грандиозен у нас бардак и сколь велика беспечность. У немцев прекрасная оборона, масса сигнальных средств, делающих невозможным незаметный подход противника, а у нас есть места, через которые может пройти целая дивизия со всем своим обозом, и никто этого не заметит.

Позавчера немцы разбили нашу батарею, выкатив на открытую позицию свои пушки. А наши минометы не могли открыть по ним огонь, так как у нас существует суровый «паек» — одна мина на три миномета в день. И если командир допустит перерасход, его отдадут под суд. Поэтому, пока мы добивались разрешения превысить «норму», пока все это увязывалось с высшим начальством, немцы сделали свое черное дело и совершенно безнаказанно ушли.

Возвращались мы из разведки обратно в четыре утра. Шли по балке, кругом яркая зеленая трава, цветы. Воздух чистый, свежий, бодрящий. А соловьи! Боже мой, сколько соловьев! И все поют. Стрельбы никакой не слышно: и наши, и немцы спят. Господствует весна, май и соловьи.

***  

Вот вчера был у нас бардачок, прямо махровенький. Только я лег спать в нашем сарае, врывается капитан и как безумный прыгает между моей постелью и помощником. Я быстро оделся, прибежал в блиндаж. Время — половина второго ночи. На дворе гроза, ливень, ни черта не видно. Капитан стучит телефонной трубкой по столу, отчаянно хрипит и матюкается. Я в полном недоумении. Что случилось? Оказывается, был получен срочный приказ организовать во всех полках разведоперации и к 8:00 утра доставить взятых пленных к вратам второго отделения. До рассвета остался всего один час, а еще ничего не сделано. Пока вызвали нужных людей из полковых штабов, отпечатали срочные приказы, прошло много времени. Нереальность распоряжения стала всем ясна. И тогда начальник штаба приказал перенести начало операции на сутки позже. Наш капитан опять с пеной у рта метался от одного телефона к другому, опять срочно будили машинистку, печатали новые приказы и т. д. Вот за это и бьют нас немцы. Если бы все приказы, которые у нас отдаются, сначала хорошо продумывались и, главное, точно исполнялись, то мы бы давно уже были в Берлине. Так думают и говорят почти все наши командиры, но отдают потом самые нелепые и противоречивые приказания и распоряжения.

***

Боже мой, когда же мы избавимся от опеки начальства! Каждый день приезжают целые команды из армии, с фронта и даже из Генштаба. И каждый считает своим долгом дать какие-то «исключительно важные», по его мнению, указания. Может быть, сами эти указания и хороши, и правильны, но мы получаем их так много и такие разноречивые, что окончательно в них запутались. Капитан наш совсем потерял дар речи и может только материться.

***

Позавчера явился один штатский перебежчик, по-видимому, немецкий лазутчик. Рассказывал, как там жизнь, на той стороне. Немцы безобразничают, но еще больше старается наш брат. Полицейские, сотники особенно усердствуют, служа немцам.

Вчера беседовал с одним нашим агентом, который уже четвертый раз возвращается «с той стороны». Много еще подонков есть на свете. Там создана особая украинская дивизия из дезертиров, бывших заключенных и тому подобного сброда.

***

Ночью приехали представители политотдела армии. Взяли меня в работу «за распространение вражеской пропаганды». Дело в том, что в нашем протоколе опроса пленного, который я вел, было со слов этого фрица записано, что немецкие солдаты получают питание три раза в день, что им дают конфеты, шоколад, водку. Не думаю, что он нам врал, зачем? Тем более что перебежчик, которого я опрашивал раньше, говорил то же самое. Да и в протоколе, который нам выслали из штаба армии, говорилось о таком же питании немецких солдат, даже с более «крамольными» подробностями. Но правду у нас, как видно, не очень любят, даже если она «для служебного пользования». Теперь срочно надо потребовать от полков этот «опасный» документ обратно.

***

Сейчас сижу на окраине Ростова в полуразрушенном доме. Ждем темноты, чтобы переправиться за Дон.

Черт возьми, где же наша авиация и есть ли она вообще у нас? Жалкое количество наших «ястребков», которые летают над Ростовым, тут же пускается в драп при появлении немецких бомбардировщиков. А на передовой наших самолетов совсем нет. А где наши танки? Вчера на Новочеркасск шло почти двести немецких танков, а у нас не было ни одного. И сегодня туда прорывается до тридцати танков, может, уже прорвались. Сейчас неподалеку от нас упала бомба в жилой дом, все разворотила. Посреди улицы лежит женщина в белом платье вся в крови. Когда же настанет час расплаты?

***

Покидаем Ростов. Едем сквозь ад. Машины, подводы конные, пешие запрудили улицу. Крики, вопли, мат и залпы зениток. Все время напряженно прислушиваемся: не летит ли бомба. А у переправы через Дон — ад кромешный. Кругом разрушенные здания, дома горят, и ветер раздувает пламя. Там машины, подводы, люди — военные и гражданские, сбились в одну невероятную кучу. Мрак, грязь, свист и взрывы бомб. Если только судьба сохранит меня и я останусь жив, это будет самое кошмарное воспоминание в моей жизни…

Всюду смрад от разлагающегося мяса: убитые люди, лошади валяются на дороге. Невыносимое зловоние. Да к тому же множество пьяных. Оказывается, где-то рядом разграбили винный завод. К трупному запаху примешивается смрад винного перегара. Драка, крики:

— Сволочи! Продали Советский Союз!

— Расстреляйте меня, товарищ комиссар! Расстреляйте меня, подлеца и негодяя!

— Где наши самолеты? Где они?!

***

Чудом остался жив. Вчера вечером ничтожная кучка немецких автоматчиков разгромила наш штаб. Какой-то взвод обратил в бегство целую дивизию! Вот к чему приводит наш бардак. Служебные документы все остались немцам… Не знаю, кому из наших удалось спастись. Я выбрался вместе с начальником шифровального отдела, проделав за ночь блиц-драп километров в двадцать пять. А начальство наше при первых же выстрелах смылось на своих легковых автомашинах, бросив свой штаб на произвол судьбы. Охрана наша, наши автоматчики драпанули первыми. Мы вдвоем последними выбрались из села…

***

Находимся в станице Белореченской, в преддверии Кавказа. Есть приказ: умереть здесь, но ни на шаг не отходить. Да, собственно, и отходить-то дальше некуда. Познакомился сегодня с одним очень интересным человеком. Он бывший соратник Кочубея (Иван Кочубей, герой Гражданской войны. — Прим. ред.), командир Лабинского полка, организатор восстания в Армавире, орденоносец. А теперь инвалид, еле передвигается по комнате. Долго говорили о том, что у нас происходит, во что превратилась наша армия, созданная его руками и руками его соратников. Он напомнил мне, что у нас полками и даже дивизиями командуют вчерашние командиры рот, а то и взводов, а боевые командармы, комкоры, комдивы погибли в предвоенные годы. Вот вырастут, созреют новые командиры и начальники, тогда и на фронте все изменится.

***

Сегодня опять наш штаб чуть не накрылся. Драпали под проливным дождем пуль, поближе к горам. Потом выяснилось, как это получилось. К мосту подъехали три автомашины с военными в нашей форме с нашим оружием. Их беспрепятственно пропустили в наш поселок, они выскочили из машин и открыли ураганную стрельбу. Мы едва успели добраться до своей машины и драпануть. Сейчас находимся в поселке Котловина. Наши ребята ведут там бой. Нельзя было применить артиллерию, все в одинаковой военной форме, не разберешь, где наши, а где фрицы.

Все еще сидим в этой Котловине. На нашем участке, как говорится, без изменений. Появилась наша авиация, которая бомбит преимущественно наши же войска. Просто диву даешься: наших самолетов или вообще нет, или они бомбят своих.

***

Вчера вечером мы с помощником начальника разведки Толей Гречаным устроили грандиозное истребление наших вшей. Зашли в лес, разожгли костер и стали кипятить в котле все наше барахло. Было эффектное зрелище, когда мы в адамовых костюмах плясали в темноте, чтобы согреться. Но, боюсь, эта процедура нас не спасет, опять набегут, подлые. Ведь у всех наших штабных офицеров вши кишмя кишат. Стоит подойти к кому-нибудь, и тут же подцепишь вошь.

***

Немцы все нажимают и нажимают. У них на этом узком участке более четырех дивизий, да еще всякие подсобные войска, вроде Туркестанского легиона и казачьего эскадрона. В их состав входят перебежчики и пленные из среднеазиатских и кавказских народностей, украинцы и казаки. Елдаши обучались военному делу в Польше, так что вполне боеспособны. Украинцы и казаки получают за свою «службу» у немцев 18 рублей — поменьше, чем Иуда. Я бы эту сволочь безжалостно перестрелял всех до единого. Наше положение тяжелое, вероятность победы крайне мала. Но что бы с нами ни случилось, я никогда бы не стал служить немцам. Если случится самое печальное, перейду к англичанам и американцам и буду воевать на их стороне.

***


Tags: #0084b4, #3b5998, #45668e, #cc5577, #f0f0f0, #f4731c
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments